21

Жарко как в аду. Поэтому я просыпаюсь. И как только открываю глаза, сразу же утыкаюсь взглядом в лицо Карима. Под пупком разбегается щекочущее покалывание. Тут. Остался со мной.

Я быстро сканирую память, чтобы восстановить цепочку событий минувших часов. Сосущийся милаха Эфрон, моя голова на коленях у Карима и поглаживания, погрузившие меня в медитативный транс. Тело отрывается от дивана и падает на что-то мягкое.

Умилённо выдыхаю. Карим отнёс меня в спальню и уложил в кровать.

Дальше быстро ощупываю себя. Так, майка на месте, а вот джинсов нет. Ах ты грязный нехаляльный татарчонок. Воспользовался моей беззащитностью и раздел.

— Исхаков, — шепчу я, разглядывая его чёрные загнутые ресницы. — Тебе не стыдно спящую подчинённую тискать? Натуральный ведь харам.

Так я намекаю на его руки, которые в эту самую секунду покоятся на моей талии. Поэтому мне жарко. Я стала забывать, что спать рядом с Каримом — это добровольно засунуть под одеяло включённый паяльник.

Поморгав, он открывает глаза и несколько секунд разглядывает меня. Я с досадой вспоминаю, что вчерашний эффектный макияж всё ещё на мне, правда теперь далеко не в такой привлекательной форме. Впрочем, Карим меня и не такой видел, так что чего уж теперь.

— У нас один — один, потому что ты меня всю ночь домогалась, — хрипловатым от сна голосом сообщает он. — Весь живот мне исщипала.

Я краснею. Мало ли что мне приснилось? Может быть, во сне я вообразила, что играю на фортепиано. Кубики Карима вполне сойдут за клавиши.

— А джинсы кто тебе разрешил с меня снять? — продолжаю я своё возмущённое наступление, с удовлетворением отмечая, что его руки как лежали на моей талии, так и лежат.

— Это точно не я. Ты сама стала их стаскивать, как только я тебя на кровать положил.

Боже. Во сне я та ещё шлюха, оказывается.

— Это потому что ты кондиционер не додумался включить, — огрызаюсь я. — С тобой вообще спать, только обложившись льдом, можно.

— А ещё ты угрожала организовать забастовку сотрудников в «Родене», если я уеду домой, — ухмыляется Карим. — Во сне ты бываешь очень агрессивной.

— Ой, замолчи уже, Исхаков! — рявкаю я и, вынырнув из-под его руки, вскакиваю с кровати.

Вряд ли стринги и майка-алкоголичка — это то, в чём тебя должен видеть недающий бывший, но сейчас мне всё равно. Тем более что Карим моментально перестает лыбиться и, дёрнув кадыком, таращится на мой зад.

Можно было бы позлорадствовать над такими переменами, но мешает открывшееся зрелище. В утреннем свете моя спальня напоминает гримёрку пьяной рок-звезды: на полу валяются бюстгальтер и юбка, которую я впопыхах скинула с себя после работы, на туалетном столике разбросана косметика, шкафы вывернуты. Настолько старательно я собиралась в клуб. Если педант Карим это успел разглядеть, его наверняка контузило.

Потянувшись, он садится и опускает локти себе на колени. Блин, это какая-то специальная поза, чтобы подчеркнуть достоинства фигуры? Кожа на его прессе собралась тонкими складочками, а плечи и бицепсы образовали идеальную волну. Для этого, небось, без рубашки спал.

— Надень что-нибудь, Вася. Кофе попьём?

Я подбираю джинсы с пола, встряхиваю их и сосредоточенно оглядываю, не осталось ли где помятостей. Встряхиваю ещё раз и, отвернувшись, начинаю неспешно натягивать. Позади слышится нетерпеливый вздох, от которого гиена внутри меня заливается издевательским смехом.

— Завтракать будешь? — невинно осведомляюсь я, задёргивая молнию. — Голодный, наверное?

— Голодный ещё со вчерашнего вечера, — отвечает Карим, продолжая смотреть на меня исподлобья. — А что на завтрак?

— Что дам, то и будешь есть, Исхаков. Ты не в «Родене».

С этими словами я вальяжно выхожу из спальни, а, оказавшись за дверью, резко ускоряюсь и несусь на кухню. У нас точно должны быть яйца и помидоры. А если есть сыр, то совсем хорошо. Любое самое отстойное блюдо станет вкусным, если его засыпать горсткой пармезана. Ещё можно хлеб в тостере подсушить, и вообще отлично получится.

Пульс шкалит от восторга. Мы с Каримом будем вместе завтракать, совсем как раньше.

Он появляется на кухне как раз в тот момент, когда я разбиваю яйца в сковороду. Рубашка расстёгнута, лицо и волосы влажные. Я ещё вчерашнюю тушь не смыла, а этот чистюля уже успел душ принять.

— Садись. — Я смахиваю скорлупу в раковину и опускаю перед ним чашку с кофе. Между прочим, ему последний высыпала. Себе пришлось заварить чай. Ох уж эта моя жертвенная сущность.

— Яичница скоро будет готова. Я пока тоже в душ схожу.

Карим кивает и подносит чашку ко рту. Царь, блин. Нет бы сказать спасибо! Это Равиля Марсовна их избаловала: что он, что Радик, что Талгат Юсупович привыкли приглашёнными звёздами сидеть, пока она стол для них накрывает. Я его раньше перевоспитывать пыталась: налью кофе и стою над ним, пока не поинтересуется, в чём дело. Понемногу стал приучаться спасибо говорить, и то через раз.

Закрывшись в ванной, я подхожу к зеркалу и тихо охаю. Яичница могла и потерпеть. Первым делом нужно было стереть эту маску панды и желательно до того, как Карим проснулся. Он, похоже, всё ещё неровно ко мне дышит, если до сих пор не сбежал, сверкая пятками. Ибо сейчас я полнейший антисекс.

Забравшись в душ, взбиваю на голове шапку из пены, чтобы вкусно пахнуть клубникой, и тогда слышу барабанящий стук в дверь.

— Открыто! — выкрикиваю я.

Конечно, открыто, ведь месяца два назад у нас сломался замок.

— Там, по-моему, яичница подгорать начинает, — слышится из-за занавески голос Карима.

— А выключить плиту ты не сообразил? — язвлю я, морщась от попавшего в глаз шампуня.

Пауза.

— Ты скоро выйдешь?

Одновременно смешно и бесит. Перед лицом домашнего хозяйства рассудительный и брутальный Карим превращается в пищащего слепого котёнка в поисках мамкиной сиськи. Проще выйти из душа и выключить плиту самой, чем потратить время, объясняя ему, как это делается.

— Да, скоро! — рявкаю я, начиная истерично смывать с волос пену.

Замотавшись в полотенце, выскакиваю на кухню, которая к этому времени начала пропитываться запахом подгорающих томатов, и выключаю плиту. Карим стоит, прислонившись к подоконнику, и кажется, совершенно искренне продолжает считать, что всё сделал правильно.

— Всего лишь нужно было одну кнопку нажать, — обвинительно тычу в него пальцем и, смахнув со лба налипшие сосульки волос, лезу за тарелками.

Хотела ведь причесаться и выйти свежей и красивой, а в итоге стою мокрая и со слезящимися от шампуня глазами.

— Это сыр сверху? — спрашивает Карим, растягивая вилкой белые нитки «Российского».

— Да, — с вызовом говорю я. — А что?

Он смеётся.

— Я просто спросил, Вася. Очень вкусно.

— Ты, кстати, снова за кофе спасибо не сказал.

— Спасибо за кофе, — произносит он с подчёркнутой вежливостью.

Я отправляю в рот кусок яичницы и довольно хмыкаю. Ай да Вася. Такая вкуснятина получилась из трёх простых ингредиентов. Жаль, что подгорело немного.

— Мне через полчаса надо быть на работе. Довезёшь?

— Знаешь же, что довезу.

— Ну мало ли. А сам, конечно, домой переодеваться поедешь?

— Конечно, — кивает он. — Не ходить же на работе в мятых брюках.

А почему нет? Если вдруг проспала и не успела погладить?

Вслух же говорю:

— Как облупленного тебя знаю, Исхаков.

Карим снова смеётся, а его взгляд неотступно следит за мной. То коснётся мокрых волос, то заденет шею, то задержится на родинке возле рта. От этого кожа покрывается мурашками и я, прикрывшись раздражением, тру её, ворча, что из-за него простужусь и заболею.

После завтрака я строго-настрого наказываю Кариму ждать меня в гостиной, а сама иду в спальню одеваться. Смотрю на смятую кровать и думаю, как было бы здорово, если бы он меня не послушал. Как он сдерживается, понять не могу? Не было ни одного случая, чтобы мы спали вместе и не занимались сексом. И даже когда я на него обижалась, это ничего не меняло — мирились в процессе.

И вот так неожиданно мне становится грустно. Застыв с рубашкой в руках, я гипнотизирую створки шкафа. Может быть, это всё отговорки и Карим меня просто не хочет? Всё-таки много времени прошло. Эльсина ведь сказала: у него были другие девушки.

— Поможешь? — Придерживая пояс юбки, я подхожу к Кариму, сидящему на диване. — Молния тугая.

Он молча встаёт и, заставив меня повернуться, аккуратно тянет замок вверх. Это совсем не кокетство с моей стороны. Не так-то просто на бёдрах, как у меня, застегнуть юбку-карандаш.

— Спасибо, — заключаю я, отходя на безопасное расстояние. — Теперь можем ехать.

Когда двери лифта съезжаются, мне становится ещё грустнее. Будто подошёл к концу уик-энд, после которого нужно возвращаться в суровые будни. И как нас теперь называть, после того как мы просто поспали рядом? Заклятые друзяшки? Карима-то, кажется, всё устраивает.

Ткнув кнопку лифта, я придаю лицу невозмутимое выражение и деловито роняю:

— Наверное, лучше будет, если ты меня пораньше высадишь. Ни к чему лишние сплетни на работе.

Жутко хочется смотреть куда угодно, а не ему в глаза, но я себя пересиливаю. Так может показаться, что я чем-то смущена, а я… В общем, я в порядке.

Карим молча разглядывает меня, а я — его. Вот для чего ему ехать домой переодеваться? Хоть сейчас в рекламе парфюма снимайся. Может, поэтому он так себя и ведёт? Потому что за два года траха на стороне уверился в своей неотразимости? Я-то его в чёрном теле держала, чтобы нос не задирал, но другие вряд ли были такими умными.

— Чего ты так смотришь? — ёрничаю я.

— Ни одной минуты меня не пожалела, Вася, — без улыбки произносит Карим, а потом вдруг шагает вперёд и заключает моё лицо в ладони.

Я перестаю дышать, и только мой незатыкающийся внутренний голосок радостно повизгивает: «Ну конечно, он не может меня не хотеть. Он же обнимал утром».

Глаза самовольно закрываются, когда Карим меня целует. Не так, как обычно, — будто хочет мне губы отъесть, а по-другому: бережно как-то, осторожно, очень нежно. Во мне что-то дрожит, дёргается, отзывается до лёгкого зуда в глазах. И даже запускать руки ему под рубашку не хочется. И ноги подкашиваются. Будто это наш самый первый поцелуй.