Глава 39

Ночи в Иордании очень тёмные. Почти такие, как на Кавказе. До своих семнадцати лет я совсем не помнила, какие бывают ночи в горах, на исторической родине, потому что почти никогда там не бывала. А потом случилось горе — родителей не стало. Я переехала в семью Меджидовых. Вернее, в созданный ими склеп. Вот тогда-то у меня и появилась возможность узнать, какими чёрными и холодными бывают ночи на Кавказе… Пока не появился Он… Его любовь пахла чайными розами. Нет, не теми, что дарил. Наша любовь всегда была постыдной. Такая любовь не могла быть яркой, на показ. Он не дарил мне цветов. Цветы в саду — вот всё, что было мне позволено. Чайные розы — колючими полудикими кустарниками, которые росли в саду и были молчаливыми свидетелями нашей постыдной, запретной страсти… Я вспоминаю, как их запах клубами спускался по мне — сначала тепло, потом тяжесть, как если бы кто-то налил в лёгкие свинец и сказал: «Дыши». Тонкий пряный аромат, который сначала пьянил, а потом удушал… Его любовь — это был не свет, это был шрам, яркий, горячий, вырывающийся изнутри и светящийся ночью. Я любила его болезненно и одиноко. А он? Эгоистично… Как там в «Жестоком романсе»? «Как ты любил? Ты пригубил…» Иногда я ловлю себя на желании сказать ему: «Я всё прощаю». Но это не прощение — это прививка, которую я делаю себе от слабости. Прощение выглядит красиво в книгах и некрасиво в зеркале. Прощение — это отпускание, а отпускание для меня на сегодня — роскошь, которую украли у меня прежде, чем я поняла, что когда-то имела на него право. Я хотела отомстить. Искренне. По-женски. Все эти годы. И в этом желании — не хладнокровие, не крик толпы, а усталая честность: отомстить за утраченное утро, за разбитые надежды, за своё бесконечное одиночество, за то, что они лишили меня права быть собой… Он лишил, расхитив. Ибо не отомстить ему — отомстить себе. А я тщетно верила, что смогу вернуть себе ту девушку, которая надеялась, смеялась и не думала о том, как ей справляться с болью. Я снова и снова вспоминала нас с ним. Вспоминала его слова мне, вспоминала его поступки. И не холодный ливень суровой правды от Аббаса, которым он щедро поливал меня снова и снова, заставлял меня помнить всю ту боль, — а его любовь… Эльдар никогда не давал, только воровал. Крал меня у самой себя, крал меня у благородства и девичьей чести. Украл мою невинность, моё достоинство… А что дал взамен? Пустая холодная квартира, потолок его спальни, забвение, бесчестие, простыни с красными разводами после первого раза, которые в нашей культуре должны быть свидетельством чистоты и начала, а у нас с ним… были просто напоминанием о похоти, которой он умело обрушился на меня, перерезав все мои пути назад, к себе… У нас с ним ведь даже воспоминаний одних на двоих не было. Что мне осталось — яркие вспышки его приходов в дом к его матери, когда ему становилось скучно в своей яркой обычной жизни и он вспоминал про игрушку, которая мирно ждала его на полке… Сейчас я понимаю, что если бы со мной работали психологи, они бы объяснили мою дикую, болезненную тягу к нему. Я была пуста, когда он наполнил меня собой. Никто не дал мне пережить моё горе, никто не дал мне пожалеть себя. В холодных стенах приюта отверженных, забытых своими мужчинами дома в горах я, маленькая девочка, ещё вчера совсем ребёнок, сама стала тенью скорби. Я мерзла от того, что эти покинутые женщины были замёрзшими. Я ночами молила о тепле… И тогда мне казалось, что он — и есть то самое тепло… Чем больше я вспоминала наши разговоры, его поступки, вседозволенность в отношении меня, тем больше понимала неутешительную правду. Эльдар не умел любить. По крайней мере так, как любая женщина хотела, чтобы её любили. Он ведь даже никогда не говорил мне, что я у него одна. Он ведь даже не отрицал, что могут быть другие… — Я тебя люблю, Эльдар… — шепчу я, не чувствуя, как из глаз брызгают слёзы… Он наклоняется и впивается мне в губы. Громко хрипит, сильно, до хруста костей сжимает… — Это хорошо, моя милая маленькая девочка… — шепчет он и улыбается. — Так и нужно… Люби… Больше всего на свете люби меня… Он позволял мне. Небрежно, поощряя, словно бы я котёнок на тренировке. Для него всё это было весёлым времяпрепровождением. И его последующая жизнь с лихвой это доказала… Я наблюдала за его жизнью. Я видела вереницы женщин, с которыми он крутил романы под камерами и фото-вспышками. Он дарил им подарки, выгуливал на лучших курортах, а потом менял. Снова и снова. Рокировка за рокировкой. В прессе любили смаковать то, что Меджидов-младший — убеждённый холостяк. Но ведь это не мешало ему ни в чём себе не отказывать. Так было бы и при мне. Это состояние его души. Он такой… Аббас торжествовал всякий раз, когда подсовывал мне очередные фотографии с его гулянок в жёлтой прессе. Потом я научилась не принимать близко к сердцу, я похоронила Малику вместе с её фантомом, погибшим в ущелье при аварии. Но я никогда не забуду те месяцы тяжёлой беременности, когда токсикоз буквально наружу меня выворачивал, когда снова и снова, планомерно мне внушали ненависть к тому, кто сломал мою жизнь. Сломал и изменил навсегда. Исковеркал… Иногда мне снится, что я поджигаю мосты между нами — не чтобы смотреть, как они горят, а чтобы больше никогда не пройти по ним самой. Я хочу, чтобы каждый мост, что вёл к нему, стал рекой, а я — берегом, который держит свои корни. Пусть он тонет в собственных воспоминаниях, а я строю дом на новом фундаменте. Мне ведь совсем мало осталось до свободы… Так думала я до нашей второй встречи… Спустя время… Любовь и месть — две женщины в одном платье. Они шепчут одновременно… Одна — останься, другая — уйди. Я иногда думаю, что месть — это не акт агрессии. Это акт рационализации боли. Я перерабатываю её в результат. Он никогда не увидит всего того, через что я прошла. Никогда не услышит моего одинокого плача в ночи. Никогда не узнает, какое первое слово сказал его сын… В этом и есть смысл моей мести. Мести маленькой обманутой Малики, чьё сердце так жестоко разбили. Ночь по сторонам становится гуще. Мы въезжаем в Амман. Я ещё крепче сжимаю Эльдарчика, мирно спящего на моих руках. Его волосы слегка влажные от моих слёз. Всё позади… Всё позади… Я добилась того, чего хотела. Добилась того, на что судьба не оставила мне выбора… Хотите знать правду? Слушайте. Я выросла там, где слова проживают дольше людей. Где имя семьи — не просто набор букв, а карта с координатами, по которой ходят все: старики, дети, женщины, те, кто ушёл, и те, кто остался. Меня учили молчать о некоторых вещах; не потому что молчание — простая защита, а потому что в нём порой спрятана целая система — старые законы чести, которые приходят вместе с именем, как наследство, от которого не откажешься без драгоценной цены. Когда говорят о «кровной мести», в голове у многих сразу встают клинки и драматичные сцены. Для меня это — прежде всего тяжесть. Тяжесть выбора, который не выбираешь ты, а выбирают предки и обстоятельства. Это не романтика — это ночь, когда в доме плачут так, что стены начинают слышать, и у каждой женщины на кухне есть вопрос, на который нет ответа: как сохранить детей от этой истории, как разорвать круг, не предав память и не ударив по будущему? Мы заезжаем на виллу к деду. Меня уже ждут. Брат мамы и тёти, специально оставивший пост в Москве и приехавший сюда, потому что знал, что нужна его поддержка, его жена, которая приняла меня как мать, дедушка Хаджи… Они все рядом. Они все ждали этого момента. Когда Аббас открывает пассажирскую дверь и помогает мне выйти, атмосфера накаляется до предела. Ко мне тут же подлетают, помогают со спящим ребенком, подстраховывают… Мы пересекаемся глазами с дедом Хаджи. Он видит, что они заплаканы, кивает молча… — Всё позади, Малика. Наш мальчик дома. Кровь за кровь. Теперь ему ничего не угрожает… Один из самых странных и душераздирающих обычаев кровной мести — это не только «око за око», это институт «аманат». Другими словами, институт «заложничества». Гарантия на случай, если рука того, кто должен исполнить долг чести и крови, дрогнет. Когда я вспоминаю свои первые дни в Иордании, по телу бежит дрожь. Аббас был верен своему слову. — Я дам тебе новую жизнь, Малика. Дам шанс на то, чтобы стать личностью, а не простынёй в его постели. Дам возможность получить образование, стать женщиной, достойной восхищения и обожания. Твоя красота, огранённая, как бриллиант, в знания, положение и умение себя преподнести — лучшая награда для твоей мамы и сестры, которые смотрят на тебя сверху. Ты всё, что у них осталось на этой земле… Он привез меня в Иорданию не как заложницу или тень. Он привёз и познакомил с моей семьёй. Настоящей, по крови. Теми людьми, которых я не знала, но они знали обо мне… Дед, дядя, женщины семейства. Все хранили светлую память о маме и Луизе. Все смотрели на меня с теплотой в глазах, которую я давно не испытывала на себе, со смерти мамы и папы… А ещё с болью и горечью. Кровная месть — это и правда генетически заложенная составляющая в системе нашего народа. И потому она горела в сердце у каждого члена нашего рода. Они винили Аскеровых в смерти Луизы, в смерти отца и матери, в моём бесчестии… А потом выяснилось, что я беременна… Наверное, принять эту правду было сложнее всего. В моём нутре растёт его сын. Сын рода врага, его единственный наследник. О том, что Аббас вознамерился сделать, дед Хаджи сказал мне на третий месяц после рождения Эльдара. И тогда я поняла, почему они настояли на том, чтобы я назвала его именно так, хотя я бы и не решилась… Чтобы никто не забыл. Чтобы детский невинный смех и искренность не растопили каменные мужские сердца… Я помню тот день. Дед и Аббас пришли ко мне с щедрыми подарками для Эльдарчика… Они сначала мило с ним поиграли, а потом убили правдой… — Он станет заложником долга, Малика. Аббас заберёт его на воспитание по закону «аталычества». И будет так до тех пор, пока твои родные не будут отомщены… — Он ребёнок… Он безвинен… — заплакала я, прижимая к себе ребенка. — Он Аскеров… И никто не собирается его убивать. Он будет расти в любви. И встречаться вам никто не будет запрещать, — вмешался Аббас. — Но ты должна будешь помнить про свой долг. Что бы ни случилось, ты должна выбрать кровь, а не зов плоти. Когда придёт час выбора, ты выберешь память семьи и свой долг, а не иллюзии о том, что ты можешь быть счастлива с сыном предателя и самим предателем… Эту суровую правду мне пришлось принять. Аббас разрешал мне видеть сына, но я с того самого дня ни на секунду не ощущала, что мы с ним оба заперты в клетке, ключ от которой спрятан в недосягаемом месте. Мой жизненный план был понятен — я должна была учиться, встать на ноги и… стать частью плана мести, когда придёт время. После этого и я, и Эльдарчик получали свободу. Аманат прекращал своё действие в тот момент, когда род находил отмщение… Так почему так нестерпимо плохо на душе… Я стояла у окна виллы, ставшей мне родным домом. Смотрела на горы древней Филадельфии — так называли Амман во времена, когда сюда пришли римляне и хозяйничали на сакральных для истории человечества землях. — Поговорим? — услышала тихий голос дедушки сзади. — Я вижу, что с тобой происходит, дочка… Настало время выговориться… — Вам не понравится то, что я скажу, дада Хаджи… — А ты скажи, а уже потом вместе решим, как думаешь? Когда он говорил не на арабском, а на нашем родном языке, я всегда чувствовала теплоту и лёгкий трепет, словно бы снова ощущала себя ребёнком. Сейчас он говорил со мной на языке матери. Я обернулась. Слёзы сами хлынули из глаз. Я кинулась ему на шею, а он меня обнял…