" И ты решила все за меня? " (Калеб)

Я вошёл в лавку, вытирая руки о тряпку. Земля под ногтями, грязь на щеке — обычное дело после работы в теплице. Рози сидела за прилавком и смотрела на конверт перед собой. Не на меня — на конверт. И в её взгляде было что-то, от чего у меня похолодело внутри.

— Что это? — спросил я, хотя уже знал: ничего хорошего. Так смотрят, когда собираются сказать что-то, что изменит всё.

— Открой, — сказала она, и её голос дрогнул.

Я взял конверт. Тяжёлый. Сургучная печать с гербом Миррадина — я видел такие на документах в мэрии, когда меня регистрировали как раба после покупки. Сломал печать, достал бумагу. Пробежал глазами.

«...раб Калеб, эльф, бывший гладиатор... освобождается от всех обязательств... является свободным человеком... по прошению владелицы Розалинды Майер...»

Слова расплывались перед глазами. Я перечитал трижды, прежде чем смысл достиг сознания. Свободен. Она купила мне свободу. На те деньги, что получила от лорда Эшфорда, — деньги, которые могли бы поднять её лавку, дать ей уверенность в завтрашнем дне, избавить от вечного страха перед будущим. Она потратила их на меня.

И внутри что-то рухнуло.

— Что это? — повторил я, и собственный голос показался чужим. Глухим. Опасным. Так я говорил на арене, перед боем, когда внутри просыпался лёд.

— Грамота об освобождении, — её голос дрожал. — Ты свободен, Калеб. Ты можешь идти куда хочешь. Можешь вернуться домой. На север.

Я смотрел на неё и не узнавал. Та самая женщина, которая баррикадировала дверь сундуком от страха передо мной, которая вздрагивала от резких движений, которая считала трещины на потолке, пока её бывший муж делал с ней то, о чём я не хотел думать. Она — испуганная, сломленная, но несломленная — сейчас протягивала мне свободу, как подаяние. Как будто я был вещью, которую можно отдать, отпустить, выбросить за ненадобностью.

Ярость поднялась откуда-то из живота — горячая, тёмная, забытая. Не та холодная ярость арены, а другая, более страшная. Ярость человека, которого предают во второй раз.

— Ты купила мне свободу? — каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивал их сквозь сжатое горло.

— Да.

— На деньги лорда Эшфорда.

— Да.

— И ты решила это за меня. Не спросив.

Она вздрогнула, и я увидел, как в её глазах мелькнул страх. Тот самый, старый, знакомый. Но сейчас это не остановило меня. Я слишком много лет был вещью, которую продают, покупают, оценивают, а теперь ещё и освобождают, не спрашивая, хочу ли я этого.

— Я думала, ты обрадуешься, — прошептала она, и в её голосе было столько растерянности, что на мгновение я почти смягчился. Почти.

— Ты думала, — я шагнул ближе. — Ты решила. Ты знаешь, что для меня правильно. Ты, которая боится мужчин, которая баррикадирует дверь сундуком. Ты вдруг решила, что знаешь, где моё место.

Слова били, как пощёчины. Я видел, как она сжимается, как слёзы выступают на её глазах, и ненавидел себя за это. Но остановиться не мог. Потому что под яростью было что-то ещё. Страх. Страх, что она права. Что моё место — не здесь. Что я, сын лорда, наследник древнего рода, не должен срезать розы в её теплице и есть овощное рагу за грубым столом. Что она отпускает меня, потому что я не подхожу ей. Потому что она не хочет, чтобы я остался.

— Чего ты не хотела? — я шагнул ещё ближе, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовал тепло её тела, видел каждую ресницу, каждую дрожащую жилку на шее. — Освободить меня? Или удержать? Ты боишься, что я уйду, и поэтому даёшь мне свободу, чтобы я доказал, что останусь? Или ты действительно думаешь, что мне нужно твоё разрешение, чтобы быть рядом с тобой?

Она молчала. Слёзы текли по её щекам, и я смотрел, как они прокладывают дорожки к подбородку, к шее, исчезают за воротником платья. В груди что-то сжималось — больно, невыносимо.

— Я думала... — её голос сорвался. — Я думала, что ты заслуживаешь лучшего. Что я — не то, что тебе нужно. Ты — лорд. А я — простолюдинка. Просто женщина, которая выращивает розы и боится собственной тени. Ты можешь вернуться к своей семье, к своему имени, к своей жизни. А я... я не могу дать тебе ничего, кроме этой лавки и... и себя. И этого недостаточно. Не для тебя.

И тогда я понял.

Она сделала это не потому, что хотела избавиться от меня. Она сделала это, потому что любила. Потому что считала, что я достоин большего, чем она может дать. Потому что её бывший муж, её прошлое, её страх перед мужчинами убедили её в том, что она — недостаточно хороша. Для кого бы то ни было.

Моя ярость схлынула так же внезапно, как появилась. Осталась только боль — за неё, за нас обоих, за всё, что мы пережили по отдельности и теперь пытались собрать воедино.

— Розалинда, — сказал я, и её полное имя прозвучало как обещание. — Ты дала мне больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. Ты дала мне дом. Ты дала мне работу, которую я люблю. Ты дала мне уважение. Ты дала мне себя — не как хозяйка, а как человек, который видит меня. И ты думаешь, что этого недостаточно?

Я взял её лицо в свои ладони. Осторожно, очень осторожно, помня о том, как она вздрагивает от прикосновений. Её кожа была горячей и влажной от слёз, и мои большие пальцы стёрли их — медленно, бережно, словно я касался лепестков самой редкой розы.

— Я не уйду Рози, — сказал я. — Не потому, что не могу. А потому, что не хочу. Моё место — здесь. Рядом с тобой. И никакая грамота этого не изменит.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в мою грудь. Её пальцы вцепились в мою рубаху, и я чувствовал, как дрожит её тело, как она пытается сдержать рыдания. Я обнял её — крепко, но не слишком, давая ей столько пространства, сколько нужно, и столько защиты, сколько она готова принять.

Мы стояли так долго. Дождь за окном набирал силу, барабанил по крыше, стекал по стеклу. В лавке пахло розами и сыростью, и этот запах навсегда врежется в мою память как запах того момента, когда всё изменилось.

Потом она отстранилась и посмотрела на меня. Её глаза были красными от слёз, но в них больше не было страха. Только вопрос.

— Ты правда хочешь остаться? — спросила она.

— Правда. Навсегда. Если ты позволишь.

Она кивнула. И тогда я наклонился к ней.

Медленно. Очень медленно. Я помнил, как она вздрагивает от резких движений, как замирает, когда кто-то подходит слишком близко. Я давал ей время отступить, передумать, остановить меня. Она не отступила.

Мои губы коснулись её губ — легко, едва ощутимо. Я не давил, не углублял поцелуй, просто оставался рядом, позволяя ей привыкнуть. Её губы были мягкими и солёными от слёз, и я чувствовал, как они чуть дрожат под моими.

Она выдохнула — коротко, прерывисто, — и её дыхание смешалось с моим. Я чуть изменил угол, и теперь поцелуй стал плотнее, но всё ещё осторожным. Я пробовал её на вкус — соль, травяной отвар, что-то ещё, что было только её, что я не мог назвать, но хотел запомнить навсегда.

Мои руки скользнули с её лица на затылок, пальцы зарылись в волосы — мягкие, выбившиеся из пучка, пахнущие ромашкой. Другая рука легла на талию, притягивая её ближе, но всё ещё оставляя пространство. Я хотел, чтобы она чувствовала: она контролирует происходящее. Она может остановиться в любой момент. Я не возьму ничего, что она не захочет отдать.

Её ладони легли на мою грудь. Не чтобы оттолкнуть — чтобы чувствовать. Сквозь ткань рубахи я ощущал их тепло, и моё сердце билось прямо под ними — быстро, сильно, открыто. Пусть чувствует. Пусть знает.

Я отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в её глаза. Они были распахнутыми, влажными, и в них читалось что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не страх. Доверие.

— Всё хорошо? — спросил я хрипло.

— Да, — выдохнула она. — Да, всё хорошо. Всё... правильно.

Я улыбнулся и снова наклонился к ней. На этот раз поцелуй был глубже. Её губы приоткрылись, и я почувствовал вкус её — настоящий, живой, теплый. Мой язык коснулся её нижней губы, и она ответила — робко, неуверенно, но ответила, впуская меня.

Мир исчез. Не было ни лавки, ни дождя, ни грамоты на прилавке. Была только она — её вкус, её запах, её дыхание, смешанное с моим. Её пальцы, сжимающие мою рубаху. Её тело, прижавшееся к моему.

Когда мы наконец отстранились, оба тяжело дышали. Я прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Она всё ещё держалась за меня, и я чувствовал, как её сердце колотится — так же быстро, как моё.

— Я думала, что разучилась это чувствовать, — прошептала она. — Я думала, та часть меня умерла.

Я покачал головой.

— Она не умерла. Она просто спала. Ждала, когда будет безопасно проснуться.

Мы стояли так ещё долго, в тишине, наполненной только дождём и нашим дыханием.

Я лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и не мог уснуть. Лоскутное одеяло пахло сушёными травами и ею — она касалась его, когда застилала постель перед моим приходом. Теперь этот запах будет всегда ассоциироваться у меня с домом.

Я прокручивал в голове каждое мгновение прошедшего вечера.

Конверт. Сургучная печать. Буквы, складывающиеся в слова: «свободен», «освобождается», «по прошению Розалинды Майер». Моя ярость — несправедливая, жестокая, рождённая из страха, что она хочет избавиться от меня. Её слёзы. Её слова: «Я думала, что ты заслуживаешь лучшего».

И потом — поцелуй.

Я закрыл глаза и снова почувствовал вкус её губ. Солёный от слёз, сладкий от чая, живой. Её пальцы на моей груди, её дыхание, смешанное с моим. То, как она ответила — робко, неуверенно, но ответила.

Я, бывший гладиатор, бывший раб, сын лорда, преданный братьями, — я целовал женщину, которая боится мужчин. И она не отшатнулась. Она прижалась ближе.

В груди разливалось что-то огромное, чему я не мог найти имя. Это не было просто желанием — желание я знал, оно было животным, простым, понятным. Это было другое. Сложное. Страшное. Я хотел защищать её. Хотел видеть, как она улыбается. Хотел просыпаться рядом с ней каждое утро. Хотел состариться с ней в этом маленьком доме, среди роз и запаха жасмина.

Я, который никогда не думал о будущем, потому что будущего у раба нет, — теперь я думал о нём постоянно. И в каждом варианте этого будущего была она.

Розалинда.

Я повторял её имя про себя, пробуя на вкус. Розалинда Майер. Женщина, которая купила меня на рынке рабов, потому что пожалела. Которая баррикадировала дверь сундуком от страха передо мной. Которая перевязала мне руки, когда я порезался осколками горшка. Которая отказалась продать меня за состояние. Которая сегодня дала мне свободу — и заплакала, когда я сказал, что остаюсь.

Она думает, что недостойна меня. Что я — лорд, а она — никто. Она не понимает, что всё наоборот. Это я недостоин её. Я, с руками по локоть в крови, с прошлым, которое никогда не отпустит до конца. Я, который не умеет говорить красивых слов и вздрагивает от резких звуков не хуже неё. Я, который только рядом с ней начал чувствовать себя не вещью, а человеком.

Она дала мне свободу. А я выбрал её.

Этот выбор — первый настоящий выбор в моей жизни — был самым лёгким из всех, что я делал. И самым важным.

За окном шелестел дождь. Где-то наверху, в своей спальне, спала она. Я надеялся, что без кошмаров. Что сегодня ей снятся розы, а не трещины на потолке.

Я повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. На губах всё ещё оставался призрак её поцелуя — тёплый, нежный, обещающий. И я улыбался в темноте, как мальчишка, хотя мальчишкой не был уже очень, очень давно.

Завтра я проснусь на рассвете. Полью розы в теплице. Сделаю ей чай. И когда она спустится на кухню — сонная, с рыжими волосами, выбившимися из косы, — я посмотрю на неё и снова почувствую то, что чувствую сейчас.

Что я дома. Что я свободен — не потому, что так написано в грамоте, а потому, что я сам так решил. Что моё место — здесь, рядом с ней, и никакая сила в мире не заставит меня уйти.

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, без кошмаров. Впервые за долгие годы мне снились не арена, не кровь, не лица братьев. Мне снились розы. Белые, с серебристым отливом, как те, что росли в садах моей матери. И среди них шла она — Рози — и улыбалась.

Я проснулся до рассвета, но не стал вставать сразу. Просто лежал и слушал, как затихает дождь, как просыпаются первые птицы, как дом наполняется тихими утренними звуками. И впервые в жизни я не ждал от нового дня ничего плохого.