Глава 3

Пленных, захваченным обеими сторонами во время спецоперации, обменяли уже на второй день после нашей встречи с Вильгельмом Пятым — спецслужбы и дипломаты обеих стран сработали оперативно и качественно. А ещё через день немцы вернули всех ребят. Тут же на основании показаний самих курсантов тренировочных центров и информации, полученной от фон Лангермана, были составлены полные списки всех подростков, задействованных в проекте «Вархайт».

После того как все ребята, попавшие в эти списки, за исключением немцев, оказались на территории России, я наконец-то окончательно выдохнул и смог сказать, что операция «Возмездие» завершена. И что немаловажно, завершена успешно. А бабушка сразу же отпустила барона.

С ребятами усиленно работали, им восстанавливали память, выясняли, откуда они родом и, исходя из этого, по каждому принимали отдельное решение: кого-то отправляли домой, тем, кому было некуда ехать, предлагали остаться в России и поступить в различные магические академии, в основном военные. И всем стирали воспоминания о пребывании в Польше. Это не обсуждалось — ребятам объясняли, что это было главным условием их освобождения.

По легенде, которой все должны были теперь придерживаться, ребят похитили члены одной террористической группировки и готовили из них бойцов для своих отрядов. Эту версию сообщали и самим бывшим курсантам, после стирания воспоминаний о Польше, и их родным, если те находились. И никому не говорили количество освобождённых — по легенде их было не более двадцати — тридцати. Так как ребята между собой не пересекались, никто не мог высчитать общее количество спасённых.

Спасение ребят само по себе было приятным событием, но теперь я ещё и мог рассказать Милютину и Романову о том, что звонивший в английское консульство знал про Яроша. На самом деле я не подозревал в предательстве ни генерала КФБ, ни кесаря, но вот почему-то вбил себе в голову, что до освобождения ребят про Яроша лучше никому не рассказывать. Но теперь ребята были на свободе, а меня пригласили к трём часам на приём к Александру Петровичу. Всё как-то само собой подошло к тому, что тайну можно было смело раскрывать.

С утра я поехал в академию. Прошёлся по преподавателям: три зачёта и один экзамен получил автоматом, с остальными договорился, в какие примерно даты могу подойти, чтобы сдать. По дружелюбному отношению преподавателей было видно, что Анна Алексеевна поговорила со всеми. В Кутузовке и без этого преподаватели были замечательные и добрые, но теперь они стали ко мне ещё добрее. В какой-то момент мне даже показалось, что это нечестно — так сдавать сессию. Но потом я вспомнил слова Милютиной, что я своей работой на государство отрабатываю диплом, а экзамены по большому счёту — формальность.

После общения с преподавателями отправился на арену. Накануне Клим сказал, что у него будет бой, и я решил поддержать парня. Пришёл, посмотрел расписание. До поединка Клима было ещё три боя. Ни то ни сё: ждать — долго, уходить — можно не успеть вернуться. Пришлось остаться.

Я забрался на трибуну, устроился на скамейке и принялся наблюдать за неинтересными поединками незнакомых мне людей. Наконец-то дождался, когда на арену вышел Клим. Уже приготовился за него болеть, но боковым зрением заметил, как ко мне кто-то подходит и садится рядом. Это оказалась Аня. Княжна Васильева широко улыбнулась, поздоровалась и громко спросила:

— Вы не против, если я рядом с Вами посмотрю бой?

— Добрый день! — ответил я. — Конечно, не против. Присаживайтесь!

Аня уселась на скамейку, взглядом, полным азарта посмотрела на арену и негромко произнесла:

— Рома, мне нужна твоя помощь.

— Княжна, Вам лучше обратиться за помощью к Вашему жениху, — ответил я. — Денисовы — влиятельный род, они…

— Я обращаюсь к тому, кто вытащил меня с Восточного, — перебила меня Аня. — Не делай такое лицо, не привлекай народ. Да, я всё помню. И про Польшу, и про нас с тобой. Мне нужна помощь, Рома. Я в опасности. В большой опасности.

Видимо, я действительно в этот момент выглядел нелепо, но этому было объяснение — я очень удивился. Точнее, не удивился, а пребывал в шоке — я просто не мог принять тот факт, что Аня всё помнит о нас с ней и о Восточном.

— Что случилось? — спросил я, совладав с эмоциями.

— Я не могу здесь и сейчас тебе всё рассказать. Надо встретиться в другом месте.

— Ещё раз? — спросил я, невольно усмехнувшись.

— Только вот этого не надо! — сказала Аня обидевшись. — Я тогда была ни при чём. Пожалуйста, помоги мне. Кроме тебя, мне не к кому обратиться. Да и не сможет никто другой помочь.

— А здесь точно никак нельзя поговорить?

— Мы уже и так слишком долго общаемся, а там разговор не короткий.

— Хорошо, — согласился я. — Где и когда? Есть идеи?

— Да. На углу Рогатицы и Большой Московской есть ресторанчик «У охотника». Я там была один раз с родителями. Он небольшой, но очень уютный, разбит на кабинки. Мне будет туда удобно добраться, и там сможем поговорить, не опасаясь чужих глаз.

— Хорошо. Во сколько?

— Я могу с шести до восьми.

— Ну тогда давай в шесть, чего тянуть?

— Договорились. Я позвоню туда, забронирую кабинку на это время на имя… — Аня призадумалась, выбирая имя. — На имя Ольги.

— Если не получится забронировать или решишь перенести, позвони мне или хотя бы напиши, — попросил я.

— Тогда дай мне номер своего телефона, — сказала Аня.

Я продиктовал номер, мы распрощались, и княжна Васильева ушла, а я остался, чтобы уже окончательно переварить тот факт, что Милютин Ане память не затёр. На автомате я посмотрел на арену — там приводили в чувство лежащего без сознания Клима. Он проиграл, а я даже не заметил как. Впрочем, мне теперь было не до Клима.

*****

Мила очень любила пальмы. Одним из самых ярких воспоминаний её детства был поход с родителями и сестрой в тропическую оранжерею ботанического сада Санкт-Петербурга. Мила тогда была слишком мала, чтобы запомнить детали, в её памяти отложилось лишь то, что в тропической оранжерее было очень красиво. А самые яркие эмоции девочке подарила пальма — высокая, с мохнатым стволом и короной из больших зелёных листьев на макушке.

Эта пальма произвела на Милу такое сильное впечатление, что после похода в ботанический сад девочка целую неделю каждый день рисовала диковинное растение. И ещё она попросила папу водить её в ботанический сад хотя бы раз в три месяца. Папа пообещал. Но выполнить это обещание у него не получилось. Вскоре после этого родители погибли, и детство у Милы закончилось. Любовь к пальмам тоже постепенно сошла на нет — было не до них.

Второй раз в жизни Мила увидела пальму в Сочи, куда приехала на встречу с сестрой, уже будучи студенткой Кутузовской академии, и неожиданно поняла, что это необычное тропическое растение, вызывает в её душе эмоции, которые она в последний раз испытывала девочкой во время того самого похода с родителями в ботанический сад. Это было невероятно, но пальма, которую Мила видела-то всего один раз в жизни, напоминала ей о том времени, когда она была абсолютно счастлива.

После этого Мила ещё два раза приезжала в Сочи, лишь для того, чтобы просто погулять по набережной под пальмами. После побега из Новгорода о поездке в Сочи уже не могло идти речи, но Мила могла себе позволить съездить в любое другое место, где растут пальмы, например, в Аравию, и даже какое-то время там пожить. Деньги у княжны Никитиной на это были, а вот время она за полтора года так и не выкроила.

Когда восемь дней назад в доме на Большой Монетной улице виконт Карингтон, предложив Миле загадочную работу, сообщил ей, что она на следующий день выедет в Ригу, а затем в Глазго, девушка сразу поняла, что ни в какой Глазго она не поедет. На месте Виконта было бы глупо давать девушке, которая может исчезнуть после встречи, месторасположение подготовительного центра. Так оно и вышло — в Ригу на следующий день после разговора с британским консулом Мила поехала, а вот оттуда её путь лежал вовсе не в Шотландию.

В Риге у Милы забрали её латвийский паспорт на имя Милены Леймане и выдали паспорт подданной Священной Римской империи Линды Раух. Дали денег на дорогу, проживание в пути и суточные, а также адрес в Измире, по которому Мила должна была явиться ровно в полдень через неделю. Видимо, в этом городе или в его окрестностях и находилась та самая база, на которой Милу должны были подготовить к встрече с потенциальным работодателем.

Никто не собирался её контролировать, за ней никто не следил — Мила должна была просто в нужный день и нужный час прийти по нужному адресу. Теоретически она могла в любой момент передумать. И потеряла бы в этом случае лишь сданный в Риге паспорт, оставшийся в виде формального залога. Но на самом деле заложницей была сестра Ольга, поэтому Мила даже и не рассматривала варианты побега. К тому же это было хоть какое-то приключение, после полутора лет в Петербурге — скучных и небогатых не события.

Просчитав маршруты, Мила поняла, что вполне можно уложиться за четыре дня. В средствах княжна Никитина стеснена не была, поэтому могла покупать билеты на самые удобные рейсы, не обращая внимания на их цену. Решив, что сэкономленные три дня лучше провести на побережье Эгейского моря, а не Балтийского, девушка не стала тянуть с отъездом ни минуты.

Из Риги Мила отправилась поездом в Берлин, оттуда почти сразу так же по железной дороге в Белград. В столице Сербии, правда, пришлось полдня подождать поезд, идущий в Солоники, но зато на теплоход, следующий маршрутом «Салоники — Измир» она попала за пять минут до его отправления. На всю дорогу от Риги до Измира у девушки ушло три с половиной дня.

Очень помог немецкий паспорт — с ним было удобно передвигаться по Европе. Пожалуй, это вообще был единственный паспорт, с которым можно было выехать без проблем из Греции в Турцию. В отличие от Британии, поддерживающей турок, и России, стоящей на стороне греков, Священная Римская империя соблюдала нейтралитет в турецко-греческом конфликте.

Мила шагала по залитым солнцем улицам Измира. По улицам, вдоль которых росли пальмы: большие и маленькие, с веерными листьями и перистыми, с пушистыми стволами и гладкими. Вокруг было столько пальм, что они попадались на глаза, в какую стороны ни посмотри. И Мила смотрела во все стороны. И улыбалась. Впервые за долгое время у неё было по-настоящему хорошее настроение, даже прилипчивые уличные торговцы не могли его испортить.

Прибыв в Измир, Мила сняла президентский номер в роскошном отеле, стоящем прямо на берегу моря. Три дня она ходила на пляж, пила коктейли и гуляла под пальмами. И вот на четвёртый — шла по адресу, который ей дали в Риге. Мила шла на встречу, которая могла серьёзно изменить её жизнь, и, вполне возможно, не в лучшую сторону. Но Мила всё равно улыбалась: прохожим, солнцу, пальмам. У неё было отличное настроение и невероятная уверенность в собственных силах.

Придя по нужному адресу за пятнадцать минут до назначенного времени, Мила надавила на едва заметную кнопку звонка возле ржавой массивной двери. Почти сразу же дверь открыли. Здоровенный небритый турок оглядел Милу и отошёл в сторону, позволяя ей войти. Вопросов охранник не задавал — внешний вид Милы был своеобразным паролем.

Турок провёл девушку в просторное помещение, похожее на комнату для презентаций, жестом предложил присесть на один из стульев и ушёл. В помещении уже находились семь девушек, внешне очень похожих на Милу — все они были блондинками, обладали красивыми спортивными фигурами, все как на подбор были красавицы и все одарённые. К двенадцати часам подошли ещё четыре девушки.

Ровно в полдень к дюжине красавиц вышел мужчина лет сорока. Он был одет в военную форму без каких-либо знаков отличия и выглядел не очень дружелюбно. Мужчина оглядел девушек суровым взглядом, поприветствовал их и на английском попросил всех встать, пройти на середину комнаты и выстроиться в шеренгу. Девушки выполнили просьбу.

— Меня зовут Брюс Дуглас! — представился мужчина. — Для вас майор Дуглас. Вы все приехали сюда, чтобы получить хорошую работу. Каждую из вас на это подтолкнули свои причины, но коль уж вы здесь, я могу сделать вывод, что эти причины серьёзные. Но когда я буду решать, кто из вас получит шанс на эту работу, я даже не спрошу об этих причинах. Потому что они для меня не значат ровным счётом ничего!

Майор Дуглас сделал небольшую паузу, чтобы девушки могли осознать смысл сказанных им слов, и продолжил:

— Я читал ваши личные дела, некоторые меня очень впечатлили. Но сейчас они ничего не значат. Я буду изучать вас с нуля. И я не хочу знать, кто вы такие и кем были раньше. Кто назовёт мне или вообще хоть кому-то своё настоящее имя, будет отправлен домой сразу же. Также домой можно отправиться за любое нарушение дисциплины или неудовлетворительную работу на занятиях. Сейчас вам раздадут футболки. Наденьте их поверх своей одежды!

После этих слов к девушкам подбежал паренёк, который выдал каждой из них белую футболку очень большого размера с надписью на груди. На той, что досталась Миле, было написано «Джина».

— Поздравляю! — сказал майор Дуглас, когда все девушки надели футболки. — Вы только что получили свои новые имена.

«Я ещё к Линде не привыкла, — подумала Мила, расправляя на себе футболку. — Впрочем, одним именем больше, одним меньше».

— Вы попали сюда не просто так, — продолжил тем временем майор. — Вас выбирали долго и тщательно. У каждой из вас есть опыт использования боевой магии, вы владеете летальными заклятиями, и многие были в настоящем бою. Было просмотрено около двух сотен кандидаток. Кто-то не подошёл по внешним критериям, кто-то не впечатлил своим резюме. Но вы двенадцать лучших. Наша задача за несколько недель выбрать из вас пятерых. Эти пятеро будут представлены вашему потенциальному работодателю, и он уже выберет троих. То есть, пятерых из дюжины буду выбирать я, троих из пятёрки — работодатель. Это всем понятно?

— Да, сэр! — ответили хором девушки.

Майор удовлетворённо кивнул — ему это понравилось.

— А что будет с теми двумя из пяти, кого не выберут? — поинтересовалась девушка, стоявшая через одну слева от Милы. — Они получат хоть какую-нибудь работу?

— Выйти из строя! — заорал майор.

Любопытная девушка сделала шаг вперёд. Майор Дуглас прочитал имя на её футболке и рявкнул:

— Претендент Саманта, Вы отчислены! Покиньте помещение!

— Но я только спросила? — удивилась девушка.

— Вы занимаете наше время!

Девушка, которая побыла Самантой каких-то пару минут, насупилась, сняла с себя футболку, положила её на ближайший к ней стул и быстрым шагом вышла и комнаты.

«А не надо спрашивать, — подумала Мила. — Любопытство — это последнее, что от нас здесь ждут».

Едва за Самантой закрылась дверь, майор Дуглас объявил:

— Вот вас уже и одиннадцать! Только что вы усвоили первый урок: любопытство — это последнее, что от вас потребуется на новой работе!

Майор чуть ли не слово в слово повторил мысли Милы, это показалось ей смешным, и она еле удержалась, чтобы не усмехнуться. То, что за этот смех она побежала бы догонять Саманту, Мила не сомневалась.

— А сейчас вас проводят к автобусу, который отвезёт вас на базу, — сказал майор. — Там и продолжим разговор.

*****

В администрацию кесаря я поехал с Кириллом — решил потихоньку привлекать к работе своего водителя, раз уж он у меня был. Иван Иванович мне не сообщил причину, по которой меня вызвали, но я о ней догадывался. Скорее всего, Александр Петрович хотел меня поблагодарить за работу, а также в моём лице бабушку.

И я угадал — именно с этого кесарь и начал. Он обнял меня, затем крепко пожал мне руку и выдал большую патриотическую речь о Родине, её судьбе и молодом поколении. И пообещал в будущем дать мне ещё один орден, если я продолжу служить Родине так же верно.

— И обязательно передай нашу огромную благодарность княгине Белозерской! — добавил кесарь в конце своей речи. — Мы все понимаем, что, если бы не она, наши дети остались бы в Польше.

— Я обязательно ей передам Ваши слова, — пообещал я.

— А какие у тебя теперь планы? — поинтересовался Александр Петрович.

— Сдать экзамены. Анна Алексеевна любезно предложила сдать второй курс экстерном.

— Молодец, война войной, а экзамен по расписанию, — переделал старую поговорку кесарь. — А потом какие планы?

— Потом третий курс, если, конечно, ничего не случится.

— Насчёт «если ничего не случится» я хотел с тобой поговорить. Как думаешь, тот факт, что твой отец не нарушил перемирие во время спецоперации, даёт нам надежду, что он начал успокаиваться?

— Сомневаюсь. Отец не тот эльф, чтобы резко менять убеждения и планы.

— А как думаешь, твоя бабушка может посодействовать восстановлению хороших отношений между Петербургом и Новгородом? Мне вот кажется, что может.

— С чего Вы так решили?

— После ваших переговоров с Вильгельмом Пятым у меня возникло ощущение, что она может почти всё.

— Она может многое, — согласился я. — Но отец — это отдельный разговор. На него никто не может повлиять.

— Но ведь твоей бабушке удалось уговорить его не нарушать перемирие.

— Не нарушать перемирие уговорил его я. Бабушка организовала нашу встречу, а уговаривал я. И до сих пор не могу понять, как у меня это получилось.

— Если ты один раз смог договориться, значит, есть шанс и на второй. Не нужна нам сейчас война с Петербургом.

— Боюсь, ничего не выйдет. Отец никогда не откажется от идеи независимого эльфийского Петербурга.

— Де-факто Петербург сейчас независим, — сказал Романов. — Нас пока устраивает нынешний статус-кво. Но почему-то он не устраивает твоего отца. Ты не знаешь почему?

— Нет. Я с ним такие вопросы не обсуждал.

Кесарь вздохнул и нахмурился, а молчавший до этого Милютин неожиданно сказал:

— Роман, я сейчас задам тебе вопрос, который может показаться не очень корректным.

— Задавайте, Иван Иванович, не проблема, — ответил я.

— Твой отец мог передать немцам информацию о спецоперации?

— Вполне мог. Почему бы и нет? Но не передал.

— А откуда такая уверенность?

Лучшего момента, чтобы рассказать про Яроша, придумать было сложно.

— Потому что у меня есть очень важная информация о том, кто звонил в консульство, — сказал я.

— Надеюсь, она нам понравится, — с некоторой надеждой в голосе произнёс кесарь.

— Боюсь, что наоборот. Я знаю, что вы подозреваете моего отца в передачи информации немцам и даже бабушку. Это нормально. Тем более что звонили в петербургское консульство и явно из Петербурга. Но отец и бабушка здесь ни при чём. Предатель в Новгороде или в Москве.

Я подробно рассказал про два допроса барона и выложил всю полученную от него информацию, в том числе и про Яроша.

— Вот это сюрприз, — сказал Романов, едва я закончил рассказывать, и мне впервые показалось, что кесарь растерялся.

— Да уж, слов нет, — мрачно произнёс Милютин.

Александр Петрович прошёлся по кабинету, развёл руками, и я, глядя на него, уже не сомневался: Романов был в полной растерянности, видимо, он был уверен, что нас предал кто-то из моих родственников.

— В свете нынешних отношений с Петербургом меня радует, что это не эльфы, — сказал через некоторое время кесарь. — Но лучше бы это был кто-то из них, уж извини, Роман.

— Понимаю, — ответил я. — Неприятно узнавать, что предатель кто-то из своих.

Милютин гневно на меня зыркнул, и я понял, что это был перебор — всё же я разговаривал с самим кесарем. Но Александр Петрович к моим словам отнёсся нормально. Он ещё раз вздохнул и спросил меня:

— Ты, значит, вообще никому не говорил про поляка? Может, всё же кому-то сказал и не помнишь? Дяде, например.

— Я даже бабушке не говорил про Яроша, — ответил я. — А дяде уж и подавно.

— Про поляка знали только пять человек и три орка, — сказал Милютин. — Нас всего восемь. Я даже не знаю, на кого думать.

— Ещё внучка Воронцова и Васильева, — сказал Романов. — Последняя могла рассказать родителям детали.

— Воронцова про Яроша и детали побега не знала, — ответил Милютин. — А Васильева сразу же дала слово никому ничего не говорить.

— Вы настолько верите восемнадцатилетней девочке? — удивился кесарь.

— Конечно, не верю, — ответил Милютин. — Поэтому, когда мы чистили ей память, я уточнил, говорила ли она кому-нибудь о том, что было в Польше и о том, как они убегали. Она сказала, что нет. И соврать мне она тогда физически не могла. А после этого ей почистили память.

Я было хотел сказать, что не так уж и хорошо почистили, но не стал этого делать до встречи с Аней.

— Но тогда кто это? — уже в полной растерянности спросил кесарь.

— Хотите начистоту, Александр Петрович? — сказал Милютин.

— Давай, Ваня!

Тут генерал КФБ и кесарь разом вспомнили о моём присутствии и повернулись ко мне.

— Ты поезжай, Роман, — сказал кесарь. — Если понадобишься, мы тебя позовём. И ещё раз спасибо за всё, что ты делаешь для страны.

Попрощавшись, я быстро направился к выходу, но у самой двери меня остановила фраза Милютина:

— Постой! А почему ты в прошлый раз не упомянул про Яроша, когда рассказывал про звонок в консульство?

Я начал лихорадочно искать ответ на этот вопрос. У меня было заготовлено несколько вариантов, но сейчас они все казались мне глупыми.

— Ну не рассказал, да не рассказал, — ответил за меня кесарь. — Ступай, Роман!

Мысленно выдохнув, я покинул кабинет. Александр Петрович, видимо, в отличие от Милютина, понял, что их двоих я подозревал тоже. И это было нормально — они подозревали мою семью, а я их.

Кирилл отвёз меня в центр города, после чего я его отпустил. До встречи с Аней оставалось ещё около полутора часов, я решил прогуляться и на свежем воздухе спокойно подумать о том, что происходит. С первым пунктом плана проблем не возникло: прогулка была приятной, а вот спокойно подумать не получалось — в голове была каша.

Надо было как-то настроиться на разговор с Аней, а это было непросто. Было нелегко принять сам факт, что Аня всё помнила, а ей ещё и опасность угрожала. И возможно, это было связано между собой. Однозначно надо было ей помочь, как минимум я должен был сделать для этого всё, что в моих силах. Но сначала надо было выслушать её и выяснить, о какой опасности шла речь.

Ещё я очень хотел спросить Аню, не сболтнула ли она кому-то, например, родителям про Яроша. С сохранённой памятью она становилась полноценным подозреваемым в передаче информации немцам. Было понятно, что самой Ане это всё было не нужно, но она вполне могла проболтаться о поляке тому, кто имел выгоду от слива информации.

И я поймал себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы всё было именно так — чтобы немцы узнали про спецоперацию по причине Аниной неосторожности. Ну очень уж я не хотел, чтобы предатель оказался из близкого круга Романова или Воронцова. Правда, по отношению к Ане думать так было некрасиво. Но что я мог поделать? Эти мысли сами лезли мне в голову.

И ещё я не мог выбросить из головы реакцию Романова на информацию о том, что предатель кто-то из своих. Обычно Александр Петрович полностью контролировал свои эмоции, а здесь растерялся. Не разозлился, не расстроился, а именно растерялся. Видимо, он был настолько уверен в своей команде, что даже в мыслях не мог допустить предательства.

Реакция Романова на мои слова была такой искренней, что можно было смело утверждать: или он точно непричастен к сливу информации, или он самый великий актёр на Земле. А Милютина я никогда и не подозревал. Если у кесаря хотя бы теоретически была мотивация рассказать немцам о спецоперации — например, подставить эльфов, чтобы сильнее их рассорить с орками, то у Ивана Ивановича её точно не было.

Милютин всегда хотел спасти ребят. Он рисковал карьерой, отправляя меня в качестве подсадной утки в Москву, и в первую очередь, благодаря ему появилась сама возможность провести эту спецоперацию. Смысла её срывать у Милютина точно не было. Ну или в противном случае меня ждало одно из самых больших разочарований в жизни, вполне сравнимое с выбраковкой.

Без пяти шесть я вошёл в ресторан «У охотника». Хостес проводила меня к забронированной Аней кабинке, я уселся за стол и принялся ждать. Чтобы не сидеть просто так, заказал кофе.

Я проторчал в кабинке пятнадцать минут. Мне принесли эспрессо с горячим молоком, я успел его выпить, а моей подруги по Восточному всё ещё не было. В очередной раз бросив взгляд на часы, я поймал себя на том, что начинаю нервничать. В голову полезли неприятные воспоминания о прошлой несостоявшейся встрече и слова Ани о грозящей ей большой опасности.

Ещё через пять минут на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера. В нём была всего одна фраза: «Это неправда!». Подписи не было, но фраза была на немецком — этого было достаточно, чтобы догадаться, кто прислал сообщение. Оставалось лишь понять, что означали эти слова?