Глава 26, · в которой прошлое возвращается, и не на радость настоящему
Сказал жене, что после смерти хочу быть кремирован. Через полчаса ответила, что договорилась на вторник.
Все шло очень даже неплохо.
Если не сказать, что хорошо. И это уже само по себе было донельзя подозрительно, потому что не бывает так, когда все хорошо, чтоб совсем без подвоха. Нет, взгляды сторонние Таську беспокоили мало. Напротив даже, зависть, в этих взглядах проскальзывавшая, ее даже радовала. Потому что… потому что может она позлорадствовать или нет? И уже ради этого стоило ехать.
Чтобы мило улыбнуться тем, кто поспешно отвернется и даже отступит, чтобы, не приведи боже, хозяин не решил, будто они к Вельяминовым симпатию испытывают…
Блеснуть сиянием золотого шитья.
Небрежно забросить за спину косу, украшенную сложными подвесками, которые Бер поспешно довосстанавливал для цельности наряда. И этой вот спиной ощутить всю зависть с недоумением.
Разве что Дымов подошел.
Поклонился и сказал:
– Весьма впечатлен… и не только я.
Он явно хотел добавить что-то еще, но промолчал. А потом был концерт… и остальное.
Офелия, которую прямо разрывало от злости. Вот ведь странный человек, если подумать. Таська с нею почти и незнакома, как и Маруся, а она, Офелия, тоже с ними знакома не будучи, бесится, того и гляди из шкуры выпрыгнет.
И в целом…
Сюрприз этот. И легкая тень торжества, мелькнувшая на личике Офелии… И значит, сюрприз весьма далекий от приятного. И… Таська оглянулась, подумав, что, может, стоит отказаться? В окно вон вылезти, а там мелкими пробежками, пригибаясь, чтоб из-за кустов видно не было, и до кареты добраться.
Хотя…
Мысль, весьма даже притягательную, она отодвинула, поскольку Вельяминовы, на их беду, от проблем бегать непривычные.
– Прошу. – Бер изобразил улыбку, хотя в глазах его виделось беспокойство.
И Маруся на окно поглядывает, небось тоже о побеге подумывает. А по тому, как хмурится, ясно, что к выводам пришла сходным. Потому и подбородок поднимает.
К выходу из зала не идет – плывет.
Точно принцесса эльфийская.
Даже взгляд соответствующий, отстраненно-высокомерный. И на морде лица вся родословная проступает, если приглядеться, то и с подробностями. Ну, или это Таське на нервах мерещится просто.
А все-таки Свириденко неплохо устроился… золото, лепнина, роскошь такая, что если не слепит глаза, то ярко поблескивает, намекая, что у хозяев все-то неплохо в жизни складывается.
Чтоб их…
И золоченые двери распахиваются, а Таська, сама не понимая почему, вцепляется в руку Бера.
– Извини. – Она сразу спохватывается, и снова становится стыдно. Прямо как маленькая…
– Ничего, – шепотом отвечает Бер и добавляет: – Можешь хоть на шею залезть, если легче станет.
Таська тоже собиралась что-то сказать.
Но не сказала.
Сперва она увидела людей. То есть она их и прежде видела-то – прием Свириденко устроил с размахом, – но как-то прежде люди бродили по залам парами да малыми группами. В концертном и то сидели согласно полученным местам, и потому впечатления толпы не производили.
Ныне же они превратились именно в толпу.
И толпа эта была повернута спиной к Таське. И не только к ней… Черные пиджаки. Пиджаки темно-синие, почти черные. И на фоне их разноцветные вечерние платья дам смотрелись этакими мазками ярких красок.
– …Именно тогда, очутившись на краю гибели телесной и духовной, осознал я, сколь много ошибок совершил, сколько боли принес близким людям. Жизнь покидала меня вместе с кровью. Мне неоткуда было ждать спасения… – Этот мягкий голос наполнял комнату, окутывая и ее, и людей, в ней собравшихся. – И я сделал единственное, что мог: заплакал. Слезы мои – это слезы боли и раскаяния, глубочайшего, которое может только испытать человек.
Он журчал лесным ручьем.
И рокотал.
И гремел даже… и Таська потрясла головой, силясь избавиться от пут этого голоса.
– И тогда небеса разверзлись и ответили дождем. Я и сейчас, спустя годы, помню, как капли этого дождя стекали по щекам моим, как мешались они со слезами…
– Надо же. – Офелия появилась из толпы, чтобы ухватить Таську за руку. – И получаса не прошло… идем… я хочу вас кое с кем познакомить.
– Кто это?
– О! Это особый гость! – Алые губы растянулись в улыбке. – Он тебе понравится, уверяю…
– …И дождь унял боль. А следом с гор спустился зверь. И тогда я подумал, что он оборвет мои мучения, но снежный барс лег рядом и лежал, согревая меня теплом своего тела.
– Это духовный наставник… великий гуру.
– Чей? – Таська моргнула, избавляясь от наваждения, и руку потянула, но хватка Офелии стала лишь жестче.
– Многих, девочки… Он удивительный человек! Он достиг духовного прозрения! И получил звание Возрожденного… Он пятнадцать лет провел в горах Тибета…
Офелия ухватила и Марусю, потянув за собой.
– …Он скитался в поисках истины и душевного прозрения, лишь недавно вернулся на родину…
– Именно тогда, очистив свою душу и разум от суеты, я понял…
– …И мне стоило немалых усилий позвать его сюда!
– Зачем? – поинтересовалась Таська и заработала взгляд, полный укора.
– Чтобы он поделился своим опытом!
– А мы при чем? – Маруся все-таки вывернула руку. И Офелия следом отпустила Таську, а затем сделала шаг назад и подтолкнула в спину, причем так, что Таська едва устояла на ногах. И тоже толкнула даму в серебристом платье.
– Извините, пожалуйста.
Кажется, это была супруга главы городской администрации. И извинять она Таську не станет.
И… плевать.
Люди вдруг закончились.
Спины расступились. И Таська оказалась в переднем ряду. С Марусей вместе.
Ну… духовный… кто там…
Духовный.
Первое, что бросилось в глаза, – ослепительно белые одеяния. Длинные такие, напоминающие то ли ночную рубашку в пол, то ли эльфийское платье, но на очень широкого эльфа шитое. Причем наряжен был не только наставник, но и две исхудавшие до полупрозрачности девицы. Взгляды их, полные искреннего восторга, были устремлены на мужчину.
Высокий.
Пожалуй, красивый. Или в этом возрасте уже больше подходит слово «импозантный»? Главное, такой вот и в белых одеяниях смешным не смотрится.
– …Там, в заброшенном храме, я провел годы, постигая себя. Ибо путь в вечность начинается с собственной души… – Он приложил руку к груди.
И кто-то рядом вздохнул, так, превосторженно. И… и Таська стряхнула липкий туман чужого воздействия. Главное, что мягкое, обволакивающее. И никто-то, кажется, не замечает. Она покосилась влево, отметив, что супруга главы городской администрации стоит вот рядышком, рот от восторга приоткрыв, как и обе ее дочери, и сам глава.
Покосилась вправо.
– Предо мной открывались тайны мироздания, тайны вечности…
А это, кажется, Ниядова, из налоговой. И тоже смотрит, взгляда отвести не способная. И дышит-то через раз, руки на грудь возложивши. И грудь ее такова, что того и гляди прорвет тонкую ткань платья, раскрывая себя очередною тайной мироздания.
– Марусь? – Таська обернулась, чтобы найти сестру. – Марусь, что с тобой?
Лицо Маруси окаменело.
Застыло маской, на которой отпечатались ярость и ненависть.
– Марусь. – Таська подхватила сестру под руку. – Марусь, ты… ты давай… пошли отсюда… Маруся, ты меня слышишь?
– …И было дано мне, что во искупление неправедной жизни я должен вернуться и исправить содеянное… и тогда высшие силы…
Этот бархатистый мягкий голос заставил Марусю выдохнуть.
Моргнуть.
И очнуться.
– …Поспособствуют…
– Это… – сипло произнесла Маруся. – Он… он умер… он ведь умер…
– И теперь я вижу, что прав был! – голос усилился, а вместе с тем и воздействие, которого, кажется, никто-то и не замечал. А ведь серьезные же люди собрались. – И здесь, пред всеми, я хочу сказать… Маруся! Я твой отец!
Чего?!
– Сука ты, а не отец, – отозвалась Маруся, и прозвучало это неожиданно громко. Впрочем, на духовного гуру и наставника эти слова не произвели впечатления.
Он раскинул руки, точно желая обнять, и шагнул навстречу.
– Анастасия… – его голос ударил по мозгам. – Я твой отец… обними же…
Бить Таська не хотела.
Вот не хотела… оно само получилось… И главное, еще сумела руку удержать, а потому только почувствовала, как хрустнуло что-то под кулаком. И кровь брызнула, яркая, алая… во все стороны. И сзади кто-то обнял, крепко, так, что не двинуться, не дернуться.
– Тише, – голос Бера прорвал пелену ярости. – Дыши глубже… и нос ты ему знатно разбила, но бить подонков лучше в тихой подворотне и без свидетелей…
Кто-то кричал.
Кто-то упал в обморок… сознание возвращалось, а с ним и способность худо-бедно думать. И видеть. И…
– А удар у тебя классный. – Бер дышал на ухо, и, как ни странно, это успокаивало. – Где научилась?
– С Сабуровыми… мы росли вместе. И дрались порой…
– Понимаю. Отпускать?
– Отпускай.
Таська, пожалуй, и вправду подождет какого-нибудь другого случая, того самого, с тихой подворотней и без камер со свидетелями. А свидетелей… свидетелей здесь собралось прилично. И кто-то снимает происходящее на телефон. Кто-то играет в обморок, кто-то…
Папенька, чтоб его… стоит, прижимая к носу белоснежный платок. И он пропитывается кровью. Капли ее, яркие, выделялись на одеяниях, добавляя облику трагизма.
– Все хорошо! – теперь голос его звучал слегка гнусаво, но вскинутая рука успокоила людей. – Я понимаю… я принимаю этот гнев, ибо виноват… пусть не я, но предыдущее мое воплощение, которое было человеком ничтожным. Недостойным…
– С-сука… – повторила Маруся, которую предусмотрительно придерживал Иван. Он же и сказал:
– Самое разумное – уйти.
И Таська согласилась, потому как от этого голоса в висках начинало стучать. И главное, бодренько так, подбивая снова вмазать. На сей раз так, чтоб точно заткнулся и не встал.
– …Но теперь, годы спустя… я готов вернуться и искупить… Дочери мои! – Это он произнес очень громко, так, что все-то в зале повернулись и посмотрели на Таську с Марусей. – Вы больше не сироты!
– Отступаем. – Бер затолкнул Таську за спину. – Вань, ты впереди… и к выходу пробивайся, к выходу…
– Вам больше нет нужды бежать! И страдать, изнывая под тяжестью непосильных дел! Отныне я, как старший в роду, возьму на себя…
– Марусь. – Таська остановила отступление. – Что он городит?
И Маруся остановилась.
– Ты мертв!
– Я вернулся! – Он выставил ногу вперед, и, пожалуй, если бы не распухший нос, поза выглядела бы в должной мере величавой. – И я воскрес! Средь людей!
– Услышав эту удивительную историю, – Свириденко, до того наблюдавший за происходящим, заговорил, – я просто не смог пройти мимо. И потому оказал Анатолию Парфеновичу всяческую помощь. Он восстановлен в правах. И в документах…
– И это ничего не меняет, – произнесла Маруся. – Мама с ним развелась…
– И развод признан недействительным.
Таська сунула палец в ухо, поскольку показалась, что она ослышалась. Как такое возможно…
– Я ведь не имел возможности присутствовать на заседании суда, – со скорбным выражением лица произнес Духовный Гуру. – В то непростое для себя время я вынужден был бежать, спасая жалкую свою жизнь…
– И это…
– И это вполне себе основание для признания развода недействительным и восстановления моего клиента, – Дымов выглядел мрачным и говорил так, будто каждое слово приходилось вымучивать, – в правах.
– Сроки…
– Вскоре после развода мой клиент был признан умершим. Соответственно, лишен возможности подать апелляцию и выразить свое несогласие с решением суда. Восстановление его в правах влечет за собой и восстановление упущенных возможностей. С чем суд и согласился.
– Мы… не получали… повестки, – выдавила Маруся.
– Она была отправлена по последнему месту регистрации Любимы Вельяминовой.
Вот только не дошла.
– Ваша матушка имеет возможность снова начать бракоразводный процесс… – Дымов говорил спокойно, медленно, но почему-то складывалось ощущение, что разговор этот дается ему непросто. – Но я настоятельно рекомендовал бы подумать о заключении мирового соглашения.
Маруся не просто побледнела – она сделалась серой. И кажется, Иван что-то такое ощутил, если в зале вдруг потянуло…
Силой?
Иною силой, совершенно нечеловеческого толка. И люди, до того стоявшие рядом, кто-то продолжал снимать происходящее, вдруг сами попятились, расступились, освобождая проход. А Иван молча подхватил Марусю на руки и сказал:
– Знаете… поговорим об этом в другой обстановке.
– Он прав, Тась, – произнес Бер. – Это просто спектакль и…
– Не уходите! – возопил новоявленный папенька. – Я запрещаю вам! Как старший в роду, я требую подчиниться и…
– В жопу иди. – Таська выразительно погладила кулак.
– Я-то пойду… но я могу начать другой процесс… скажем, инициировать признание моей дорогой супруги недееспособной… а доказать ее недееспособность будет несложно. Как и доказать…
– А сам не боишься? Тоже под суд попасть. За…
– Не боюсь. – Вот теперь выражение его лица изменилось, исчезла маска благостности. – По моим делам сроки вышли… по всем пунктам вышли. А вот вы… думаю, мне будет несложно доказать, что две безголовые девицы не могут управлять родом. И что обязаны подчиняться решениям главы, которые идут только во благо этому роду и этим девицам…
Тварь.
Какая же он тварь…
– Но у вас есть выход. – Это сказал Свириденко, и тихо. И кажется, услышали его только Таська с Марусей. – Вы ведь знаете, что выход есть всегда…
– Мне говорили, что будет сложно. Что боль, и ярость, и пережитые невзгоды очерствили души моих близких, а потому порой мне придется быть жестким, даже жестоким. Но все, что делаю я, я делаю во благо и спасение невинных душ… – этот голос снова пел, обволакивая и лишая рассудка. И Таська заткнула уши. А потом не стала сопротивляться, когда и ее на руки подхватили.
– Чего? – спросила она.
– Ничего… просто вот… Ванька носит, и я хочу.
– Я тяжелая.
– Зато красивая… ой… я должен был сказать, что пушинка…
– Чугунная. – Таська не удержалась и хихикнула. Наверное, это было нервное, потому что ситуация такая… такая… дерьмовая.
А ей все равно весело.
– Я ж Волотов… нам только такие и носить. – Бер улыбался. И от этого на душе становилось легче. Даже верилось, что все будет…
– Бер. – Иван остановился на пороге. Задерживать или удерживать их никто не пытался. – Ты снимок сделаешь? Хотя… лучше бы еще кто-то был… человека три хотя бы в кадре. Надо было сразу, как приехали.
Он осторожно поставил Марусю и заглянул в глаза.
– Помочь? – На лестницу вышел Волотов. – Мелкий, ты бы предупредил, что тут такие страсти. Я Палыча, конечно, дерну, но сам знаешь, до чего он не любит, когда вот так срочно и сюрпризом.
– Сашку еще позвать надо…
– Это ваш кучер? Мне Вадик докладывался, что там какой-то конфликт возник… Сейчас позову. И Вадика тоже. Сколько людей надо?
– Чем больше, тем лучше. – Иван все еще придерживал Марусю за руки. – Свидетели…
– Тогда лучше нам прогуляться. – Ведагор спустился со ступеней. – Тут до домика охраны недалеко…
Иван снова подхватил Марусю.
Чтоб вас…
Ведь знали же, знали, что Свириденко гадость приготовил, но чтобы такую…
– Держись. – Бер вот взволнованным не выглядел. – И не хмурься. Если Вед Палыча дернет, он ваших местных сожрет без соли чисто за то, что от отдыха отвлекают… Это наш семейный адвокат. Я его боюсь. Честно говоря, только его и боюсь. У него глаза такие… И как говорить начинает, появляется ощущение, что ты редкостный идиот. Так вот…
Сидеть на чьих-то руках было приятно.
Особенно когда этот кто-то просто нес, а не пыхтел и жаловался, что Таське бы скинуть пару килограмм, а лучше пару десятков…
– Пришли, – сказал Ведагор.
А Бер тотчас заорал:
– Сашка, выходи! Нам сваливать пора!