18 глава. Последний выстрел
В горах вечером прохладно. Я бы сказал, что холодно, но всё же есть что-то невероятное в том, чтобы сидеть на веранде, дышать чистым воздухом и пытаться в сумерках рассмотреть вершины. Здесь тишина звучит громче слов. Ветер несёт не просто свежесть, а какое-то странное спокойствие. Как будто само место шепчет: «Остановись. Подумай. Живи».
Жизнь здесь течёт иначе. В городе всё быстро — мысли, шаги, решения. Там ты всё время гонишься: за деньгами, за успехом, за признанием. А тут ты просто есть. Никто не толкает в спину, не требует быть кем-то. Только ты, небо и горы.
Иногда мне кажется, что здесь я мог бы начать всё заново. Просто забыть, кем был. Не быть ни внуком, ни вором, ни беглецом. Просто человеком. Мужем. Может, когда-нибудь отцом.
И всё же я знаю — это затишье обманчиво. Оно не вечно. Но в эту минуту, пока холод щиплет кожу, а где-то вдалеке бродят облака, я позволяю себе поверить, что мы вырвались не зря. Что, возможно, именно здесь и начинается жизнь, о которой я всегда мечтал. Спокойная, тихая, настоящая.
Поправляю воротник куртки, замечаю брата, который направляется ко мне, что-то неся в руках. Когда Эрлан поднимается по ступенькам, вижу, что у него две термокружки. Вопросительно приподнимаю брови, гадая, что он мне налил. Кофе я могу и растворимый выпить в домике, а если захочется сваренный, дойду до основного дома на кухню.
Он давно тут. Сослан в горы, оторван от семьи, от всех, кто привык жить под одной крышей и по негласным правилам. Казалось бы изгнанник. Но он не выглядит несчастным. Наоборот, здесь, в тишине, где воздух звенит от чистоты, его неконтролируемый темперамент будто нашёл источник, куда можно сливать бушующую тьму. Он стал… целостным. Суровым, грубоватым, но собранным. Как вулкан, который не извергается, а греет землю под собой.
— Тебе это нужно, — брат протягивает одну кружку мне, беру её, сам садится на свободный стул рядом, закидывая одну ногу на перила и отпивает что-то из своей кружки. Я принюхиваюсь и усмехаюсь. Пахнет какими-то настойками и кофе. Это точно в магазинах не продают, что-то свойское.
— Алкоголь? — интересуюсь, делая глоток. Тепло моментально растекается по всему телу, расслабляя натянутые нервы и согревая.
Эрлан усмехается, прищуривается, что-то разглядывая впереди, будто ищет в сумерках ответ на вопрос, о котором молчит. Спокойный. Уравновешенный. Как будто не он когда-то швырял стулья и разносил стены одним только взглядом. Он отпивает из своей кружки, не спеша, с какой-то горькой мудростью, будто это не просто напиток, а часть ритуала, которого я ещё не понимаю.
Я тоже делаю глоток. Горячо. Пряно. Вкусно. Обжигает язык, но как-то правильно, будто возвращает к жизни. Греет не только тело, но голову тоже. Как глоток спокойствия среди всего этого хаоса. И, правда, то, что нужно.
— Никогда не думал вернуться домой? — тихо интересуюсь.
— Мой дом тут. Сначала я этого не понимал, а потом все сложилось. Меня совершенно не тянет в семью, но при этом я знаю, что если обращусь за помощью, мне не откажут. Однако жить по установленным годами правилам, соблюдать рамки не по мне. Так было раньше, так и сейчас. Здесь, — Эрлан неопределенно обводит кружкой пространство перед домиками. — Здесь я устанавливаю правила. И дедушка об этом знает.
Я слушаю его, почти не дыша. Слова простые, сказаны тихо, но в них вес. В них человек, который разобрался в себе. И, может, даже нашёл свою свободу. Он не бунтует уже, не кричит, не доказывает кулаками, что достоин уважения. Просто живёт, как хочет. Вне контроля, вне традиций, вне давления.
Смотрю на него и думаю: а я смогу так? Смогу жить, не оглядываясь на семью, на дедовский гнев, на весь этот груз, который с детства висит на нас, как броня? Я вроде бежал, но не чувствую, что свободен. А Эрлан — да. Его глаза спокойны. Он не ломает стены. Он научился жить в тишине.
— Думаешь, у меня получится? — спрашиваю тихо, почти шепотом, но знаю, он поймёт, о чём я.
Эрлан поворачивает ко мне голову, прищуривается, как будто вглядывается в суть, а не в лицо. На губах у него скользит знакомая полуулыбка — чуть насмешливая, чуть грустная.
— Нет, — отвечает он просто.
— Что? — не скрываю удивления.
— Ты не для такой жизни. Ты привык держать в руках процесс, управлять, рисковать. В найме ты зачахнешь, в тишине — закиснешь. Ты не сможешь быть «обычным», Эмир. Разве она стоит того, чтобы ломать себя?
Я не спорю. Просто киваю. Потому что знаю — да, стоит. Рания стоит всего. Даже меня другого.
Эрлан некоторое время молчит, будто оценивает мой ответ. Потом качает головой и усмехается, но уже без насмешки.
— Знаешь, Эмир, я бы мог сказать, что ты сошел с ума. Мог бы напомнить тебе, сколько ты всего построил, сколько вложил в свою карьеру, какие у тебя были перспективы. Мог бы. Но не буду. Потому что впервые за долгое время ты выглядишь живым. Не выжатым. Не загнанным. Не чужим себе.
Я молча слушаю, чувствуя, как его слова больно попадают в цель. Живым. Да. И в то же время сломленным. Потому что я впервые поставил на карту всё. Всё, что создавал, всё, что было частью меня.
— Только ты подумай, — продолжает он. — Если выбрал, иди до конца. Не ной потом. Не жалей. Не корчи из себя жертву. Потому что, если рухнешь, Рания рухнет вместе с тобой. А она, как я понял, в тебя верит. Глупо, слепо, но верит.
Я сжимаю кружку крепче, отвожу взгляд в темноту, туда, где мерцают далекие огоньки деревни. А потом выдыхаю:
— Я не собираюсь падать.
— Время покажет, — хмыкает Эрлан. — Тебе стоит пойти поспать. Завтра рано утром выезжать, — брат встает, потягивается.
Я смотрю на него и не верю, что это тот самый Эрлан, от имени которого тряслись стены в доме и классы в школе. Буйный, неудержимый, со взрывным характером и вечным вызовом в глазах. Сколько раз деда вызывали к директору, я уже и не сосчитаю. И каждый раз дед возвращался домой молча, но глаза у него были такими, словно он вот-вот вспылит.
Последней каплей стало то, что Эрлан бросил университет в столице. Он просто встал однажды на семейном ужине и сказал, что ему скучно изучать финансы. Что он лучше будет бить грушу и проводить вечера в приятной компании девушек, чем слушать лекции о банковских системах. Конечно, дед этого стерпеть не смог. Закрыл все брату карты, вызвал его в родной город после провальной сессии и фактически сослал в горы на старую, заброшенную ферму, которая некогда принадлежала нашей семье.
Посыл был прост: «Хочешь самостоятельности — докажи, что достоин. Построй свою жизнь сам». Нам, остальным, строго-настрого запретили с ним общаться. Ни звонков, ни сообщений, ни намёков на сочувствие. Нарушишь — последуешь за ним.
И вот он сидит рядом — спокойный, уверенный, сдержанный. Ни следа от прежней дерзости. Только внутренняя сила, которая больше не рвётся наружу, а служит ему. Он научился управлять ею, направлять туда, где это действительно нужно. Ферму, на которую его сослали почти в изгнание, он превратил в круглосуточную туристическую базу. Походы, конные прогулки, джип-туры, баня, кухня, уютные домики — здесь есть всё. И, судя по тому, что ни один домик не пустует, дела идут в гору.
Некоторое время после ухода брата сижу на веранде, потом медленно поднимаюсь и возвращаюсь в дом. На цыпочках прохожу по гостиной, раздеваюсь, стараясь не шуметь, и тихо захожу в спальню. Присаживаюсь на край кровати и смотрю на Ранию в полумраке. Она спит крепко, даже не шелохнулась, когда я лег рядом.
Моя девочка. Мое сердце. Всё, что у меня есть.
Я не понимаю, как можно просто взять и отказаться от любимого человека — по приказу, из страха, ради спокойствия. Это всё равно, что отрезать от себя кусок души. Если выбирать между жизнью без неё и смертью… Честно? Я бы выбрал смерть.
— Эмир… — сквозь дрему слышу её голос. Тихий, почти ласковый шёпот. Резко открываю глаза и в тусклом свете ночника вижу лицо Рании, склонённое надо мной, с сонной, тёплой улыбкой. — Нас уже ждёт твой брат.
Киваю, потягиваюсь, сажусь, а потом тяну её к себе, чтобы поцеловать. Мне вдруг остро захотелось ощутить вкус её губ на случай, если впереди нас ждёт только бег и неопределённость. Рания откликается, приникает ближе. Её губы пахнут кофе и чем-то сладким, может, кремовым круассаном.
Я бы с удовольствием ею сейчас позавтракал в разных вариациях и с продолжением, но времени, увы, в обрез. Улыбаюсь, прижимаю к себе, целую в лоб и нехотя встаю с кровати.
Утро прохладное. Я собираю рюкзаки молча, мысленно перебирая список всего необходимого. Рания не задаёт лишних вопросов, она будто чувствует, что каждое слово сейчас может стать последним спокойным. Всё происходит быстро, сдержанно, почти буднично, и от этого становится тревожнее.
— Возьмёте мою машину, — говорит Эрлан, подходя ко мне с ключами в руке. — Асхадова давно на примете. Если поедете на ней, могут перехватить.
Я киваю. Без лишних слов. Он продолжает:
— До границы примерно три часа. Там он будет ждать вас. Вас пересадят, а дальше уже по ситуации.
Мы выходим из домика. У машины Эрлан на мгновение замирает, будто собирается что-то сказать, но потом просто смотрит на меня пристально, будто запоминая.
— Береги себя, брат, — говорит тихо. И неожиданно для нас обоих обнимает. Сдержанно, крепко, по-мужски. Его ладонь стучит по моей спине, но в этом жесте то, чего я не видел в нём раньше. Тепло. Забота. И, возможно, прощание. Он отступает, будто боится, что если задержится ещё секунду, даст волю чувствам.
Затем подходит к Рании. Та чуть растерянно смотрит на него, не зная, чего ждать. Эрлан внимательно, по-взрослому смотрит ей в глаза, будто оценивая, доверять ли ей то, что для меня целый мир.
— Береги его, — произносит негромко. Подходит ближе, обнимает её аккуратно, как сестру, как человека, которому доверяют важное. И целует в лоб. Рания замирает, потом слабо улыбается и кивает.
Мы садимся в машину. Я завожу двигатель, смотрю в зеркало заднего вида. Эрлан стоит на дороге, не двигаясь. И впервые я понимаю, что за последние дни именно этот человек стал для нас тихим тылом, который не просит ни благодарности, ни объяснений. Просто действует. Я отпускаю тормоз и вывожу машину на дорогу. Впереди три часа пути и новая жизнь.
Рания дремлет, уткнувшись щекой в подголовник, укутанная в мой тёплый худи. Я одним глазом посматриваю на неё, другим на дорогу. В горах всё иначе. Даже утренний свет кажется колючим, воздух тревожным. Мы уже больше двух часов в пути, но вместо облегчения я чувствую, как тревога постепенно подбирается к горлу. Как будто небо над нами стало тяжелее.
Машин позади нет. Никто не прижимается к нам, не следит в упор. Всё вроде бы спокойно, но… слишком спокойно. И я знаю: это затишье не покой, а подготовка к буре.
На одном из поворотов я резко жму на тормоз. Рания вскидывает голову, не сразу понимая, что происходит, а я, сжав челюсть, смотрю вперёд. Дорога перегорожена тремя машинами. Чёрные, тонированные, пустые на первый взгляд, но я уже вижу тени за лобовыми стёклами. Сразу понимаю, нас просчитали. Догадались, куда мы поедем. Это могли быть и наши, и их. Без разницы. Всё, что им нужно, это забрать Ранию.
Поворачиваюсь к Рании. Она уже смотрит вперёд и всё понимает. В её глазах страх, но ни одной слезы. Только стиснутые губы и подбородок, упрямо поднятый вверх. Она не планирует сдаваться. Я чувствую, как её пальцы крепко сжали мою руку, переводит на меня решительный взгляд.
Я быстро оцениваю обстановку. Назад смысла нет, нас сомнут в два счёта. Впереди перекрытая дорога. Справа обрыв. Высокий, но, возможно, не смертельный. Может, есть шанс проскользнуть по склону и добраться до тропы. Может…
— Выходим, — тихо говорю, глуша двигатель.
Мы открываем двери одновременно. Рания подходит ко мне вплотную и, не отпуская ладонь, разворачивается лицом к людям, уже выходящим из машин. Те тоже нас видят — и её решимость, и мой выбор. С каждой секундой пространство между нами и ими наполняется напряжением, таким густым, что его можно резать ножом. Но я чувствую, никто к нам не будет снисходителен, к нашим чувствам.
Из передней машины выходит Валид. Брат Рании. Всё тот же взгляд, уверенный, как у охотника, который считает, что уже поймал свою добычу. Рядом с ним Дайсаров. Младший. Жених Рании. Тот самый, кого она должна была выбрать, если бы жила по чужим правилам. Сейчас он выглядит жалко, как побитая собака, у которой забрали последнее. Но взгляд у него… Этот взгляд не забыт. Там злость. Там жажда унизить, разрушить, убить.
— Бегством ты ничего не решишь, — ровно говорит Валид, глядя на меня. — Только всё усложнишь. Уже осложнил. Остановитесь здесь. Сейчас. Вернёмся, каждый пойдёт своей дорогой. И закончим это без крови.
Я чувствую, как внутри всё сжимается. В груди ком. Не от страха. От осознания, что всё зашло слишком далеко. Назад дороги нет. Мы с Ранией стоим на краю не только обрыва, но и собственной судьбы. Её пальцы крепко сжаты с моими, будто если отпустить, всё рассыплется. Но она не дрожит. Она не прячется за меня. Смотрит на Валида прямо, с вызовом, с болью, но без мольбы.
Я украдкой смотрю на неё, и внутри у меня всё будто сгорает. Вот она — моя. Моя женщина. Такая хрупкая, но сильнее многих мужчин. И я понимаю, что не могу позволить никому её забрать. Ни родным. Ни обстоятельствам. Ни этой проклятой вражде. Плевать на все правила. На фамилии. На страх.
— Я не передумаю, — твёрдо говорит она. Голос ровный. Без дрожи. — Никогда.
И тут взрывается он — Дайсаров. Словно кто-то щёлкнул спичкой у канистры с бензином. Его лицо моментально наливается кровью, жилка на виске пульсирует, глаза горят бешенством. Он делает шаг вперёд, будто хочет что-то сказать, но вместо слов резко тянется к боку Валида — под полой куртки, ловким движением выхватывает пистолет.
— Ты не посмеешь! — срывается с его губ, голос хриплый, как рвущийся тормозной трос.
Он поднимает оружие, целится в меня без сомнений, без колебаний. Его пальцы дрожат от ярости, но хватка стальная. Он уже не человек, а инстинкт, ревность, ярость. Всё в нём слилось в одно: жажду уничтожить. И в этот миг всё сжимается в одно короткое "сейчас".
— Нет! — крик Валида запаздывает.
Оружие направлено на меня. Я даже не успеваю подумать, не успеваю вдохнуть — и вдруг Рания бросается вперёд. Всё происходит молниеносно. Её тонкая фигура встаёт между нами, заслоняя собой, как щит. Я чувствую, как её спина прижимается к моей груди, как дрожат её плечи, но она не отступает.
— Не смей, — говорит она, глядя прямо в глаза Дайсарову. — Стреляй в меня, если хочешь добраться до него.
Её голос тихий, но в нём такая решимость, что даже я замираю. А Дайсаров, будто ошеломлён, на долю секунды теряет опору в реальности. Его пальцы сжаты на рукоятке, губы скривлены, в глазах ярость, обида и что-то близкое к безумию.
Вижу, что палец вот-вот нажмет курок. Я обнимаю Ранию за талию, резко разворачиваю, прижимаю к себе и оттесняю назад, прикрывая собой. Все это происходит в считанные секунды, тут никто не успевает ни о чем подумать.
Выстрел.
Жар в груди. Не боль — огонь. Словно расплавленный металл вонзился и тут же растёкся, выжигая всё изнутри. Я не сразу понимаю, что это пуля. Просто вдруг стало пусто в теле и глухо в ушах. Ноги подкашиваются. Всё, что держит меня на плаву — её руки.
Я хватаюсь за Ранию, сжимаю её талию, как спасательный круг, но не чувствую пальцев. Воздуха не хватает. Как будто мир проваливается в воду, и я вместе с ним. Она пытается меня удержать, вцепляется в плечи, зовёт меня по имени, но голос будто издалека, как сквозь стекло.
— Эмир… держись… пожалуйста…
Я слышу, как в её голосе рвётся душа. Она пятится назад вместе со мной, не отпуская, не сдаваясь, но мы уже стоим у самого края. Её нога соскальзывает по гравию, и я понимаю, что мы падаем. Я хриплю, тянусь, стараюсь удержать её, но теряю всё — и контроль, и сознание.
— НЕТ! — мой голос хрипит, как будто меня душат изнутри. Второй выстрел.
Мир сужается. Последнее, что я вижу — это её глаза, полные ужаса и любви. И она исчезает. Рвущийся крик. И тьма.