3 глава. Последствия

Звонкая пощёчина отдается глухим звоном в ушах. Я сжимаю зубы, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, и опускаю глаза в пол. Злость пульсирует в висках, но я не подаю виду. Атмосфера в кабинете деда тяжелая, как перед бурей. Воздух густой от молчаливого давления. Тут сильно ощущается недовольство и разочарование.

Дед молчит. И от этого тишина пугает больше любых криков. Он не кричит и в этом его сила. Стоит напротив, спина ровная, руки сцеплены на трости. Смотрит так, будто перед ним не внук, а провал, позор, ошибка.

Я ощущаю на себе его взгляд, но не поднимаю глаз. Лучше бы уже накричал. Лучше бы разбил стакан, швырнул что-то в стену. Но он, как сталь. Тихий гнев самое страшное.

В кресле поодаль сидит Эрен. Второй брат. Прокурор. Бесстрастен, как мрамор. Лицо брата спокойное, взгляд опущен, будто его тут нет, но я чувствую, как он слушает каждое слово. Он давно научился не вмешиваться, когда дед в таком состоянии. Мы оба знаем: шаг в сторону и прилетит не только мне.

— Ты меня разочаровал, Эмир. Я могу ждать подобной выходки от младших, но никак не от тебя! Ты — лицо семьи. Без пяти минут глава. И в итоге? Весь город гудит о твоей драке с Атаевым. Противостояние, кровь, нож. Ты вообще в своем уме?

Я не отвечаю сразу. Дыхание срывается, но держусь. Хочется огрызнуться, что-то весомое сказать в свою защиту, но знаю, бесполезно оправдываться. Дед не будет слушать ничего. Ему неинтересны причины.

— Асхад всё уладил. Полиция не вмешалась. Очевидцы молчат. Видео не утекло. Люди пошумят и заткнутся, — говорю ровно, стараясь звучать спокойно.

— Идиот, — дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. — Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.

Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.

Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.

— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.

Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.

— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.

— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!

Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.

Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.

Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.

— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.

Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.

Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.

Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.

Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка — запрет. Недосягаема. Мало того, что я — Канаев, а она — Атаева, так ещё и сестра Тагира. Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.

— Спишь? — слышу голос брата.

— Нет, — приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.

Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.

Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие — обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.

— Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, — произносит он, наконец, без улыбки.

— Пару сантиметров туда, пару сюда — разве это важно? — усмехаюсь, хотя бок тут же отзывается болью.

— Для деда — важно. Для меня — тоже. Ты сдурел, Эмир. Прямо в клубе. Прямо под камерами.

— Он первый полез, — бурчу, откидываясь на спинку кровати.

— И что? Тебя теперь нужно в оправдательных статьях печатать? Или медалью наградить за самооборону?

Он замолкает, не сводя с меня взгляда. Я вздыхаю и отвожу глаза. Мы с ним разные и одновременно до странного похожи. Он — сдержанный, я — взрывной. Он играет в долгую, я — иду напролом. Но под кожей одна кровь, одна закалка.

Мы не близнецы. У нас нет той тонкой невидимой нити, что связывает единоутробных братьев. Но есть нечто другое, проверенное годами молчание. Мы не обязаны произносить вслух, чтобы понимать. Каждый из нас считывает другого с полувзгляда, с жеста, с тембра голоса.

Эрен тоже чувствует: во мне сейчас не только злость, но и что-то другое. То, что я сам до конца не могу назвать. Может страх. Может тяга к разрушению. А может… к ней. К той, о которой нельзя думать.

Он продолжает смотреть на меня с той самой ледяной отстранённостью, но я вижу — внутри него всё кипит. Он, как и дед, умеет прятать шторм за спокойной поверхностью.

— Я всё понял, Эрен, — тихо говорю. — Правда. Но от этого легче не становится. Что тебе от меня нужно, Эрен? — спрашиваю, выждав паузу.

— Хочу понять, ты собираешься жить или продолжишь играть с огнем, пока не обожжешь всё, что есть у тебя и у нас?

Вот он. Настоящий Эрен. Холодный, прямой и, черт подери, прав. Сразу не нахожусь с ответом. Опускаю глаза на свои руки, сдирая коду с большого пальца. Брат вздыхает.

— Дед отправляет тебя в столицу.

— Это ссылка? — спрашиваю, едва заметно приподнимая бровь.

— Это твой отпуск, — сухо отвечает Эрен, облокачиваясь на спинку стула. — Пока ты будешь культурно развлекаться, — он делает акцент, словно плюет это словосочетание, — мы с ним разрулим последствия этой ночи.

Я хмыкаю. В его голосе укор, раздражение и капля иронии. Как всегда. Знаю, что брату не очень нравится перспектива все заметать за мной. И будь его воля, он предоставил все мне самому разгребать. Однако, если приказал дед, тут остается беспрекословно послушаться.

— Ты же понимаешь, я не мог просто стоять. Он полез первый.

— Я понимаю. Но город — нет. — Эрен смотрит в упор. — Атаев умер. Его родня бесится. Кто-то хочет мести, кто-то просто шума. Нам это сейчас не нужно.

— Скажи честно, ты бы дал себя пырнуть?

— Я бы не оказался с ним в одном помещении, — резко отрезает брат. — Не в такое время. Не при такой обстановке. Мы не можем позволить себе ошибки, Эмир.

Я отвожу взгляд. У него своя правда. Правильная. Но от этого не легче.

— Когда выезд? — спрашиваю после паузы.

— Утром. Билеты уже у тебя на почте. Сборы — сегодня. И, Эмир… — он встает и подходит ближе. — Не ввяжись там в новую историю. Хотя бы попробуй.

***

Беру чемодан, надвинув кепку на самые глаза. Спускаюсь на первый этаж. Кроме Эрена никого нет. Брат кивает мне в знак приветствия и сразу же направляется на выход. Я поджимаю губы, иду следом.

На улице прохладно, передергиваю плечами, закидываю свой чемодан в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, сразу откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Стараюсь не думать ни о чем, но мерзкое липкое чувство гложет изнутри.

Я чувствую себя так, будто меня исключили без права на возвращение. Понимаю, что ничего подобного не случится, пройдет время, страсти улягутся, и я вернусь домой, к своим обязанностям. Но от этого понимания не легче. Все внутри противится такому раскладу.

Я виноват, что не сдержался, виноват, что причинил человеку тяжелый вред с последующей смертью, но это же случилось не на пустом месте по дурной прихоти. Можно сказать, что защищался.

Машина набирает ход. Несколько минут мы едем в молчании, пронзительно ощутимом, как натянутая струна. До аэропорта ехать час.

— И как ты думаешь, надолго меня? — спрашиваю тихо, не открывая глаз.

Эрен не сразу отвечает, слышу, как щёлкает поворотник. Видимо идет на обгон, чтобы не ползти позади как черепаха. Брат любит скорость. Иногда с ним страшно ездить, вспоминаешь все молитвы.

— Не знаю, — наконец говорит. — Это не от меня зависит.

— Но ты же видел видео, что он сам полез. Я не собирался доводить до такого. Я вообще… — замолкая, сжимая зубы, медленно выдыхаю. — Я не хотел.

— Я в курсе, — спокойно отвечает Эрен. — Но ты довёл.

— Значит, всё? Теперь меня списали? — открываю глаза и смотрю на брата.

— Не драматизируй, — тихо бросает он. — Семья — не товар с истёкшим сроком. Но и прощения не раздают сразу, особенно за кровь.

— Мне знать хотя бы срок, — говорю, сдерживая злость. — Я же не мешок с мясом, чтоб меня выкинули и забыли.

— Будешь вести себя тихо, не лезть никуда, не мелькать перед глазами, позовут обратно. Может, через месяц. Может, через год. Зависит не от тебя.

— А от кого?

— От старших. От слухов в городе. От того, насколько быстро все забудут произошедшее.

— Иногда у меня возникает ощущение, что я не старший, а ты.

Эрен молчит, не реагирует, а мне хочется закричать, разбить кулак об бардачок. Но я молчу. Потому что знаю, он во всем прав. Чтобы разгорелась в городе война между кланами, мне нужно залечь на дно, дать всем успокоиться. Возможно, через время семья Атаевых смирится со смертью Тагира. Потребуется время. Месяц. Год. Или вся жизнь.

Я сжимаю челюсть, упрямо глядя в окно. Чувствую себя не наследником клана, а пацаном, которого выставили за дверь с вещами и пинком под зад. Без понятия, чем заниматься в этой чёртовой столице, где меня никто не ждал и, по идее, никто не должен заметить. Лежать на диване, щёлкая пультом в поисках хоть капли смысла, такое я мог бы делать и дома.

— Чем мне вообще заниматься в столице? — бурчу, вытягивая ноги и зевая на весь рот. — Дед хоть какие-то указания дал, кроме «убирайся с глаз долой»?

— Ты будешь простым офисным работником. Серая мышь с пропуском, выполняющая скучные задачи среднего звена.

— Великолепно, — фыркаю. — От главы семьи к клерку. Только бейджика с надписью «новенький» не хватает.

— Не ной. Это лучше, чем изолятор, — безэмоционально добавляет Эрен, поднимая бровь, не отвлекаясь от дороги. — Тебя не наказали. Тебя спрятали.

— Звучит как приговор, — бормочу себе под нос.

Всё внутри сжимается. Дед говорит — это отпуск, Эрен — прикрытие, а по факту… это ссылка. Без права на шум, на громкие шаги, на самостоятельность. Как будто выдернули меня с корнем и воткнули в чужую почву, где не прорастёшь.

Приговор. Без суда, без возможности обжаловать. Не за то, что сделал, а за то, кем родился. И за то, что не сумел вовремя сдержаться.

«Ты будешь простым офисным работником».

Смешно. Офис, где нужно кому-то подчиняться — это не про меня. Я человек действия, любящий риски, острые грани. А теперь мне предстоит радовать себя мелочами: кофе с корицей, видами из окна 28-го этажа, рваным интернетом и чужими лицами в коридорах. Может, стану ходить в спортзал. Или ночами бегать, чтобы выжечь злость. Может, заведу привычку каждое утро покупать булочку и кормить голубей, изображая обычного гражданина. Может, найду способ сорваться не физически, а внутренне, чтобы всё это притворство не съело меня заживо.

Никто не узнает, что я в столице. А я, похоже, узнаю, кто я — без семьи, без влияния, без имени.