21 глава. Попытка-пытка

— Эмир, зайди ко мне в кабинет, — коротко бросает дед, вставая из-за стола. Его походка — быстрая, уверенная, почти марш. Он проходит мимо нас с Эреном, ни на кого не глядя, скрывается за дверью, не дожидаясь реакции. Как всегда без лишних слов, без права на отказ.

Я перехватываю на себе взгляд Эрена — вопросительный, немного напряжённый. Он приподнимает бровь, чуть наклоняется вперёд, как бы беззвучно спрашивая: «Что происходит?»

— Без понятия, — шепчу, пожимая плечами. — Сам в шоке.

Мне самому не нравится эта внезапная приватность. У нас не тот тип семьи, где любят разговаривать один на один без весомого повода. А если зовёт дед, значит, разговор будет либо тяжёлым, либо судьбоносным. И ни то, ни другое меня не радует. Личные беседы с ним всегда как холодный душ. Отрезвляют, ломают или выстраивают заново. Но чаще всего бьют по самому уязвимому.

Сколько раз он ставил меня на ноги, когда я падал. Сколько раз вытаскивал, когда я хотел остаться на дне. Его слова резали до боли, но всегда попадали точно в цель. Он делал из нас мужчин, даже тогда, когда мы, по сути, были ещё детьми. Родители своей смертью словно передали эстафету ответственности именно ему, и он не подвёл.

Я злюсь на него. Часто. За холодную жёсткость, за вечную требовательность, за то, что нас с братьями никто не спрашивал, чего мы хотим. Нас воспитывали, как воинов. Нас растили, как фундамент семьи. И я злюсь за это. Потому что во мне было другое — живое, горячее, любящее. А ему, кажется, всё равно, что там в душе бурлит, главное держать достойно в своих руках фамилию и дело.

Но и благодарен я ему. До боли. Потому что без него нас бы не было. Ни наших достижений, ни нашей силы. Он был броней, щитом, опорой. Жертвовал собой, своей жизнью, своими чувствами ради нас. Ради имени, ради семьи. У него не было личного счастья, зато у нас было детство без страха.

Его приоритеты ясны и просты: семья, дело, город. Всё остальное потом. Иногда я думаю, что и я стал таким. И понимаю, что всё во мне противится быть именно таким. Я живу по его правилам, но внутри до сих пор остаюсь тем, кто в первый раз влюбился и хотел выбрать своё, а не продуманное для него поколениями.

В кабинете тихо, светло и свежо. Замечаю приоткрытое окно. Сажусь на стул возле стола и внимательно смотрю на деда, а он на меня. Несколько секунд мы будто пытаемся понять мысли друг друга, но никто не дает себя считать. Первым отводит взгляд в сторону дед, что-то достает из кожаной папки и протягивает мне конверт. Я с замешательством беру его, открываю и сразу же поджимаю губы. У меня совершенно нет желания смотреть содержимое, но заставляю себя сделать хотя бы вид, понимая, что не отстанут.

Три фотографии разных девушек. Я кладу конверт на колени, не доставая фотографий, только краем глаза успеваю заметить: одна — блондинка с карими глазами, другая — смуглая с длинной косой, третья — с яркой помадой и взглядом, полным уверенности. Все как на подбор. Подобраны с умом, с прицелом на "подходящую партию". Всё, как дед любит: проверенные семьи, надёжные девочки, беспроблемное будущее.

Он молчит. Не торопит. Но я чувствую, что ждёт моего решения. Это молчание давит сильнее, чем крик. Он умеет ждать, знает, как держать паузу, чтобы заставить человека говорить самому.

— Это обязательно? — тихо спрашиваю, без вызова, просто устав.

— Ты глава города, Эмир. Пора укреплять тылы, — спокойно отвечает он, словно речь идёт не о моей личной жизни, а о смене шин на служебной машине. — Женись. Устрой быт. Пора строить будущее. Люди должны видеть в тебе серьезного человека с крепкими семенными принципами.

— Я уже построил. Город — моё будущее, — сухо бросаю, взглядом всё ещё сверлю конверт. Он жжет руки, оставляя невидимые ожоги. — Или этого недостаточно?

Он поджимает губы. Не сердится. Просто смотрит, как будто видит во мне кого-то другого. Может, того мальчика, что когда-то рыдал ночами, или того внука пятилетней давности, что едва не умер из-за любви. Но говорит жёстко:

— Город не согреет тебя зимой, Эмир. И не подаст воды, когда ты будешь задыхаться. Дом — это не стены и кресло мэра. Дом — это женщина, дети, семья. Ты закрыл сердце, я понимаю. Но нельзя быть пустым слишком долго. Иначе однажды не останется даже боли.

Я сжимаю конверт сильнее. Так, что слышен хруст. Пять лет назад я тоже держал в руках бумагу — справку о выписке. С похожим безразличием. И тоже притворялся, что мне не больно.

Делаю очередное усилие над собой и смотрю фотографии, как на список неотвратимого будущего. Как будто передо мной не лица девушек, а чертежи будущей сделки, где я — просто переменная, инструмент, способ укрепить позиции семьи. Ничего нового. Всё как всегда.

— Познакомишься. Посмотришь, кто тебе ближе, — голос деда ровный, без нажима. Но я знаю: выбор не оспаривается. Выбрать можно, отказаться — нет.

Я молчу. Никак не комментирую. Складываю фотографии обратно в конверт, аккуратно, будто они действительно что-то значат для меня. Хотя на самом деле мне от них пусто. Я не чувствую к этим девушкам ничего. Даже раздражения. Просто пустота, с которой я научился жить.

— Я подумаю, — произношу глухо и поднимаюсь. — Только не сейчас, ладно?

Он кивает. Не настаивает. Потому что знает — если я сказал «подумаю», значит, точно не выберу никого из списка.

Я кладу конверт обратно на стол — небрежно, будто это просто бумаги, а не чужие жизни, чьей-то надежды, чьё-то «навсегда». Но внутри всё по-другому. Внутри грохочет злость. Не на деда. На себя. На жизнь. На то, что мне вообще приходится об этом думать.

Они все забыли. Думают, время прошло, значит, всё должно быть стерто. А я каждую ночь вижу её лицо. И каждый раз, когда слышу женский смех в коридоре мэрии — невольно надеюсь. Вдруг это она. Как идиот. Как мальчишка. Через пять лет. Я не жениться не могу. Я дышать без призрака не научился.

***

В ресторане немноголюдно. Тихий фоновый джаз, звон бокалов, размеренный гул разговоров. При моем появлении на несколько секунд возникает тишина. Едва заметная, но ощутимая. Люди узнают меня. Кто-то задерживает взгляд, кто-то опускает глаза, как будто боится быть пойманным за наблюдением. Это вечное чувство: ты не просто человек, ты фамилия. Статус. Вес, за который ты не просил, но который обязан нести.

Я прохожу мимо столиков, не обращая внимания на взгляды, и сажусь за стол в стороне от основного зала. Такое расположение не случайность. Всё просчитано: не уединённо, чтобы не вызвать лишних пересудов, но и достаточно отстранённо, чтобы дать ощущение приватности. Вроде всё по правилам. Вроде всё правильно.

Я согласился на предложение деда — встретиться с одной из девушек. Мы сошлись на компромиссе: один раз. Он пообещал, что если ничего не выйдет, он больше не будет поднимать тему моей женитьбы. По крайней мере, в ближайшее время. Конечно, я понимаю — это отсрочка, не освобождение. Он всё равно вернётся к этому разговору. Не умеет оставлять вопросы открытыми. Особенно когда речь идёт о наследии, о семье, о будущем рода.

Официант молча приносит бутылку воды и бокал, кивает. Я благодарен за молчание. В такие моменты хочется тишины. Даже от самого себя.

Я ловлю своё отражение в стекле: спокойный, собранный, непроницаемый. Привычная маска. Но внутри меня всё бунтует. Я чувствую, как с каждым шагом, приближающим к этой встрече, во мне нарастает отторжение. Не к девушке — она, скорее всего, ни в чём не виновата. А к самому факту, что мне снова нужно играть чью-то роль. Быть не собой. Быть тем, кем от меня ждут. Жаль, что дед не просит понять. Он просит соответствовать.

Подношу бокал воды к губам, делаю глоток, чтобы занять руки, не показать, что напрягся. А потом просто сижу. Смотрю на вход. Считаю секунды до её появления. И думаю, не слишком ли я изменился за эти пять лет, чтобы вообще быть способным на что-то похожее на «нормальное» знакомство. Может, это я стал тем, к кому невозможно приблизиться.

Я замечаю её, как только она входит. Высокая, с прямой осанкой, уверенная походка. В ней нет робости. И даже лёгкая запоздалая улыбка официанту кажется скорее вежливым жестом, чем попыткой понравиться. Волосы каштановые, свободно распущены по плечам. Приближаясь к столу, я замечаю, что ее зеленые глаза ловят свет, будто стекло с изумрудным отливом. Она при виде меня, сдержанно улыбается, не опуская взгляда.

— Эмир? — уточняет, хотя сомнений у неё явно не было.

Я встаю, вежливо киваю, и мы обмениваемся рукопожатием. Холодные пальцы, но хват уверенный. Она садится напротив, оглядывает ресторан — бегло, будто делает выводы.

— Мариам, — произносит она. И тут же чуть прикусывает губу. — Но за семь лет в Питере к Мариам почти никто не обращался. Так что, если не против, можно просто Маша.

— Маша, значит. Хорошо.

— Родители настояли на встрече. Говорят, пора. Возраст, все дела, — она пожимает плечами. — Я не горю. Честно. Но мы договорились, что один раз можно попробовать. А там как пойдёт.

Я тихо усмехаюсь. Слишком знакомо. Во мне поднимается что-то странное — не злость, нет. Даже не раздражение. Скорее, горькая солидарность. Как будто глядя на неё, я в первый раз вижу снаружи свою собственную ситуацию. И это странно… неуютно. В нас обоих одна и та же ломка: хочется свободы, но чувство долга душит сильнее. Мы вроде бы взрослые, но наши судьбы по-прежнему решают другие.

Я смотрю на Машу и понимаю, что она в этой игре пешка не меньше моего. Просто фигура с другим цветом. И вот это знание внезапно обезоруживает. Я привык быть среди женщин тем, кто выбирает, кого хотят. А здесь никто не хочет. Ни я, ни она. Оба сидим за этим столом не по зову сердца, а потому что нас тихо, вежливо, но настойчиво подталкивают.

Это злит. Не на неё, не на деда. А вообще, на весь этот хрустящий, древний, закостенелый порядок, где важнее не с кем ты идёшь по жизни, а какую фамилию потом напишут в контракте. Нас как будто заранее нарезали на куски и пытаются сложить в «выгодную» картинку, забыв спросить, чего мы сами хотим.

Но, вопреки этой злости, я чувствую уважение. К ней. За то, что пришла. За то, что честно сказала, что не горит желанием, но попробует. Потому что семья. Потому что не хочется ссор. Потому что одна попытка — не катастрофа. Это честность. И она мне нравится. В ней попытки выглядеть не собой, жеманства. Только усталость и внутренняя стойкость. Она не ломается, не жалуется. Просто идёт, как и я. По тем правилам, которые не выбирала. И в этом, черт возьми, мы похожи куда больше, чем я ожидал.

— У нас с тобой, похоже, схожая мотивация.

— Правда? — поднимает бровь.

— Да. Мне тоже пообещали, что если не сложится, больше не будут трогать эту тему. Хотя мы оба понимаем, что это временно. Они просто делают паузу, не отмену.

Она улыбается. Впервые по-настоящему и иронично. В этой улыбке нет кокетства, нет позы. И это, пожалуй, первое, что цепляет. За ней не тянется тень притворства. Не пытается понравиться. Не прогибается под ожидания, даже если согласилась на эту игру.

— Я по профессии стоматолог, — говорит она, листая меню. — Хотела остаться в Питере, но родители…

Она не заканчивает, я понимаю без слов. Мне становится немного душно, хотя в помещение хватает воздуха. Просто вспомнил Ранию. Вспомнил, как она вынуждена была вернуться домой. И зачем я только позволил ей уехать тогда…

— Они хотят, чтобы ты была рядом. Так безопаснее, спокойнее для них. А ты — хорошая дочь.

Она с удивлением смотрит на меня, чуть приподнимая брови. И только сейчас я по-настоящему замечаю её глаза — зелёные, глубокие, будто из тёплой, спокойной сказки. Такие, что цепляют неяркой красотой, не броскостью, а каким-то спокойным светом. Необычные. Очень живые. В них нет притворства, нет игры — только искренний интерес и лёгкая настороженность.

Я ловлю себя на мысли, что если в них смотреть слишком долго, можно потерять голову. Не от влюблённости, нет. А от желания понять, что там, глубже, за этой спокойной оболочкой. Они как лес в тумане: не видно, куда ведёт тропа, но почему-то хочется туда идти.

Они завораживают. Зачаровывают. Не магией — настоящестью. И это пугает, потому что я давно отучился видеть женщин такими. Настоящими. Уязвимыми и сильными одновременно. Большинство давно носят броню. А она, похоже, ещё не успела — или устала её носить.

Может, поэтому я, впервые за долгое время не хочу уходить из-за стола. Не спешу. Просто сижу и смотрю. И слушаю. И будто выныриваю из привычной глухоты, в которой жил последние годы.

— Ты быстро читаешь людей. Или у нас и, правда, слишком похожие истории?

— У нас с братьями дед — главный в семье. С тех пор как погибли родители, он стал всем. И теперь… просто так не уехать. Не отказаться. Мы часть его системы.

— Я понимаю, — тихо говорит она. — Мой отец тоже держит нас на коротком поводке, просто в других масштабах. И даже не в целях зла, а потому что верит, что так будет лучше для нас. Мы — их проект. Только человеческий.

Я непроизвольно улыбаюсь. Что-то в ней... узнаваемое. Настоящее. В ней нет страха перед тем, кем я являюсь. И ещё — она медик. Как Рания. Это бьёт по нерву. Глухо, будто напоминание, от которого не спрятаться. Не сравнение, просто… тень прошлого в том, как она держится, как говорит, как смотрит в глаза, не избегая. И ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер закончился слишком быстро.