25 глава. Мы живы

Никогда за последние годы моё сердце не билось так яростно. Кажется, оно готово пробить грудь, выбить воздух, и я впервые за долгое время чувствую себя живой. Живой — до дрожи в пальцах, до огня в крови. Всё внутри трепещет, рвётся наружу, зовёт к нему.

Я стою среди коллег, которые всё ещё сыплют вопросами, смеются, зовут на ужин, на какие-то важные встречи. Их слова долетают до меня, но я слышу только собственный пульс. Я улыбаюсь, киваю, вежливо отказываюсь и при этом внутри себя кричу: «Да отстаньте же! Меня ждёт он! Мой мужчина. Моя любовь. Моё дыхание!»

Но губы сжаты. Я держу маску. Придумываю на ходу уважительные причины, киваю ещё раз, отступаю, скользнув мимо них и, наконец, вырываюсь. Почти бегу в отель, в свой номер. Хватаю чемодан, срываю с себя формальное платье, переодеваюсь наспех. С каждой минутой чувство только усиливается, будто время тянется слишком медленно, будто эти стены мешают мне дышать.

Мне нужно к нему. Сейчас. Немедленно.

И я еду. В другой отель. Туда, где он.

Когда на телефон пришло сообщение с названием отеля и номером комнаты, я не удивилась. Я ждала этого сообщения, наверное, больше всего на свете за сегодняшний день. И в ту же секунду поняла: не колеблюсь. Ни секунды сомнений. Я приду. Иного выбора просто не существует.

Отель дорогой, величественный. У входа стоит швейцар, любезно распахивающий передо мной двери. Его улыбка и вежливый кивок не имеют для меня никакого значения — я едва замечаю его. Не останавливаюсь у ресепшена, иду прямиком к лифтам.

Внутри всё горит. Я нервничаю так, будто готовлюсь не к встрече, а к прыжку в пропасть. Ладони становятся влажными от волнения, и я то и дело вытираю их о ткань платья. Нажимаю на кнопку вызова лифта слишком резко, будто сама могу ускорить движение механизма. Табло с цифрами над дверью меня бесит. Каждое новое число кажется слишком медленным, словно время издевается надо мной, растягивает каждую секунду в вечность.

Наконец лифт открывается. Я делаю шаг внутрь, но со мной заходят ещё несколько человек. Суетливые, разговорчивые, перегруженные сумками. Каждый нажимает на свой этаж, и я ловлю себя на том, что ненавижу их всех за это. Мне нужен последний этаж. Самый высокий. Самый долгий.

Двери закрываются, кабина трогается, и я ощущаю, как колени становятся предательски мягкими. Я кусаю губу до металлического привкуса крови, ногти впиваются в ладони. Я не в силах стоять спокойно, поэтому слегка покачиваюсь, будто каждое движение лифта бьёт меня изнутри. Я пытаюсь дышать глубже, но дыхание сбивается, в груди все сдавливается.

Люди выходят один за другим, на своих этажах. Каждый их шаг к двери кажется мне вечностью. Вежливое «до свидания», звонкий смех, шуршание пакетов — всё это раздражает и мешает. Я молча подгоняю их, будто взглядом могу ускорить их движения.

И когда двери закрываются в последний раз, оставив меня в кабине одну, я почти слышу, как в голове бьёт ритм: «еще чуть-чуть».

Я стучусь. Даже не успеваю опустить руку, как дверь распахивается настежь. Меня ждали. Меня ждут.

Эмир стоит на расстоянии вытянутой руки. Такой родной. Такой любимый. Такой живой. Я жадным взглядом разглядываю его, не веря до конца своим глазам. Он тоже смотрит на меня так, будто уже смирился с тем, что никогда не увидит, но вот — чудо, и я здесь. И он здесь.

Мы делаем шаг навстречу одновременно, будто нами движет одна сила. Сталкиваемся на пороге. Дверь захлопывается за нашей спиной почти случайным движением, и сразу — объятия. Сильные, неистовые, такие, что выбивают воздух из груди. Я чувствую, как его руки впиваются в меня, будто боятся отпустить.

И наши губы находят друг друга. Жадно, отчаянно, словно от этого поцелуя зависит дыхание. Как будто мы тонули всё это время, а только сейчас всплыли на поверхность и наконец-то смогли вдохнуть.

Его губы — такие знакомые и такие чужие. Я заново познаю их вкус. Меня бросает в дрожь, когда его ладони скользят по моей спине и ещё крепче прижимают к себе. Я слышу, как учащённо стучит его сердце — громко, резко, будто в унисон моему. Между нами нет воздуха. Только жар. Жар его тела, пробивающий сквозь тонкую ткань белой рубашки, и мой собственный огонь, вспыхнувший мгновенно.

Я чувствую, как сама растворяюсь в этом мгновении, теряю контроль, будто весь мир снаружи перестал существовать, остались только мы двое — здесь, сейчас, и этот поцелуй, который кажется бесконечным.

Не хочется никаких разговоров. Это потом. Потом мы будем разбираться, почему судьба на долгие годы развела нас по разным берегам, почему каждый из нас был уверен, что другого больше нет в этом мире. Потом будут объяснения, признания, боль и, может быть, даже упрёки. Но не сейчас.

Сейчас нужны только поцелуи. Только объятия. Близость. Они важнее всего. Они, как разряд электричества, который запускает сердце после остановки. Как глоток воздуха, который возвращает к жизни утопающего.

Я тону в его объятиях, и мне не страшно. Я задыхаюсь от его поцелуев, и это сладостная пытка, которую я готова терпеть вечно. Его ладони жадно скользят по моей спине, по плечам, по лицу, словно он проверяет, что я настоящая, что я не мираж, не сон, что он может дотронуться до меня и я не исчезну.

Я чувствую каждое прикосновение кожей, костями, кровью. Отзываюсь на каждое его движение всем телом. Моё сердце бьётся так сильно, что кажется — оно вырвется из груди и перепрыгнет в его грудь, чтобы биться там вместе с его.

Мы забываем, что такое время. Мы забываем, где мы и кто мы. Есть только это мгновение — вечное и бесконечное.

Я впиваюсь в него с жадностью человека, которого слишком долго морили голодом. Его запах кружит голову, его прикосновения заставляют дрожать так, будто по телу пускают ток. Всё во мне оживает, каждый нерв, каждая клеточка будто кричит: «Вот он! Наконец!»

Он прижимает меня так, словно боится снова потерять. Словно хочет вдавить в себя, спрятать в своей груди, растворить, чтобы никто больше не посмел разлучить. Его сердце бьётся громко, неистово, и я слышу его удары так же ясно, как свой собственный. Мы стучим в унисон, сбиваемся с ритма, путаемся, но всё равно ищем друг друга и находим.

Мы жадно целуемся, будто этим можем наверстать все украденные годы. Будто от этих поцелуев зависит сама жизнь. И в каком-то смысле так и есть: я слишком долго была мёртвой без него. И только сейчас оживаю.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, и от этого прикосновения меня словно пронзает до самых отдаленных чувственных мест. Я жадно ловлю его поцелуи, не давая себе ни секунды на передышку. Я не хочу останавливаться. Не хочу думать. Не хочу слушать разум. Всё, что нужно — это чувствовать его рядом, снова и снова убеждаться: он здесь, он живой, он настоящий.

Эмир отрывается от моих губ только затем, чтобы вдохнуть, и тут же возвращается обратно, словно ему так же страшно потерять вкус моего дыхания, как и мне — вкус его губ. Он прижимает меня к стене, к себе, к этому миру, и я знаю: если он отпустит хоть на миг, я исчезну, снова провалюсь в ту пустоту, где нет нас.

Я цепляюсь за него руками, ногтями, дыханием. Хочу раствориться в его теле, в его силе, в его тепле. Хочу стать частью его, так, чтобы больше никто никогда не смог разделить нас.

Он поднимает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу, и в его движении столько отчаянной силы, что у меня перехватывает дыхание. Я слышу, как бешено колотится его сердце, и понимаю: оно бьётся ради меня. Только ради меня.

Мы падаем на кровать, не разжимая объятий, не разрываясь в поцелуях. Я ощущаю его жар сквозь тонкую ткань одежды, и это сводит меня с ума. Его ладони будто жгут, там, где касаются кожи, остаются следы, и я хочу, чтобы их было как можно больше, чтобы завтра всё тело болело от этих прикосновений, как доказательство, что это было.

Я вся дрожу, но не от страха. От счастья. От невозможного чувства, что в одно мгновение я снова обрела смысл жить.

Без слов его прошу — каждым вздохом, каждым прикосновением, каждым стоном. Прошу не останавливаться, не отпускать, не давать мне снова уйти в ту пустоту, где нет его.

Тону в его дыхании. В его запахе. В его коже. Всё, что есть во мне, тянется к нему с безумной силой, будто долгие годы разлуки превратились в один оголённый провод, и теперь через неё хлынуло электричество.

Каждое прикосновение Эмира будто выжигает на моей коже знак. Я знаю — завтра останутся следы от его пальцев, от его губ, от его хватки. Но именно этого я и хочу. Я хочу быть отмеченной им, чтобы даже во сне помнить: он был. Он есть.

Я слышу, как бешено колотится его сердце. Оно стучит в такт моему. Громко, сильно, отчаянно. И это лучший звук в мире — доказательство, что мы оба живые, что мы оба чувствуем одинаково, что нас ещё можно спасти.

Мы не говорим ни слова. Потому что слова не выдержали бы этого накала, они рухнули бы, превратившись в пепел. Всё, что между нами сейчас, — сильнее любого признания. Это не объяснить. Это можно только прожить.

Его руки удерживают меня так крепко, чувствую его страх, что я растворюсь, если ослабит хватку. А я и сама боюсь этого — поэтому цепляюсь за него не меньше, вцепляюсь так, словно жизнь моя зависит только от этого мгновения.

И в какой-то миг я понимаю: мы не просто прикасаемся друг к другу. Мы возвращаем друг другу дыхание, возвращаем себе сердца, возвращаем жизнь. Как если бы мы умерли когда-то в тот день, когда потеряли друг друга, и только сейчас воскресли.

Не понимаю, где заканчиваюсь я и где начинается он. И не хочу понимать. Пусть этот миг длится вечно. Пусть мир рухнет за дверью, но здесь, в этой комнате, есть только мы — живые, настоящие, без права снова потеряться.

Одежда лежит на полу. Кожа горит. Эмир обнимает меня, у меня перехватывает дыхание. Я обвиваю его плечи, уткнувшись лицом в шею, и слышу, как бешено бьётся его пульс под кожей. Кажется, если я прижмусь сильнее, наши сердца сольются в одно.

Мы так тесно друг к другу, что между нами не пройдет и лист бумаги, и всё вокруг исчезает, оно неважно. Нет стен, нет потолка, нет города за окном — только его горячие ладони, только мои дрожащие пальцы, только наш отчаянный поцелуй, в котором больше боли и надежды, чем воздуха.

Он смотрит на меня так, словно я — его единственное спасение. И я вижу в этом взгляде то, что прятала от себя много лет: любовь, жадность, страх потерять снова. Я узнаю всё это, потому что чувствую то же самое.

Наши движения торопливые, резкие, почти болезненные. Мы словно хотим наверстать годы разлуки в одну ночь. Но чем ближе становимся, тем медленнее идём навстречу друг другу. Словно понимаем: это нельзя прожить наскоро. Это — возвращение. Это — жизнь.

Когда он входит в меня, я замираю и слышу, как вместе с моим криком из груди вырывается что-то большее, будто я, наконец, нашла свою потерянную половину. Боль и наслаждение, страх и счастье — всё смешалось в один удар, в один огонь, в один смысл.

Я держу его лицо ладонями, и сквозь поцелуи шепчу только одно:

— Не отпускай. Никогда.

Он отвечает не словами. Его тело, его руки, его дыхание кричат вместо него. Мы сливаемся так, будто этот мир всегда был слишком тесен для нас по отдельности, и только теперь он обрёл равновесие.

Я чувствую, как он растворяется во мне, как я растворяюсь в нём. Это не ночь — это возрождение. Это не близость — это наша клятва, данная телом и сердцем. И в тот миг, когда мы достигаем вершины вместе, я понимаю: мы действительно воскресли. Теперь нас снова двое. И в то же время — мы одни на двоих.

Мы лежим рядом, утонув в тишине, где слышно только наше дыхание. Лампа на тумбочке даёт мягкий свет, и он скользит по его лицу — такому близкому, такому родному, будто я никогда и не теряла его.

Эмир держит мою руку на своей груди, словно боится, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. Я чувствую, как его сердце всё ещё бьётся в бешеном ритме, но постепенно оно успокаивается, и вместе с ним — моё. Мы выравниваем дыхание, словно настраиваемся друг на друга, и это единение кажется чудом.

Я не могу перестать его рассматривать. Каждую черточку его лица, каждую тень от ресниц. Я запоминаю всё, жадно, будто завтра это снова могут отнять. Мне хочется заплакать, но слёзы не идут — вместо них внутри меня странное спокойствие, лёгкость, как будто я вернулась домой после долгого изгнания.

— Ты жива… — хрипло шепчет он, и в этих двух словах столько боли и счастья, что у меня перехватывает горло. Я киваю, прижимаюсь к его плечу, и шепчу почти неслышно:

— Мы живы.

Он закрывает глаза и крепче прижимает меня к себе. И в этот момент я понимаю: всё самое страшное осталось позади. Всё остальное — мы переживём.