Глава 26

– Ты как? – На выходе из здания меня под мышки подхватили ребята и усадили на ближайшую лавку.

– Жить буду, – отмахнулся я, точнее, попытался, ибо руки до конца не слушались даже после обжигающе горячего душа с восстанавливающим массажем от Анастасии. – Спасибо, ребят.

На душе заметно потеплело, когда я увидел, что ждали меня всей компанией. Даже София тут же крутилась, хоть и делала вид, что занята своими делами. А как только я вышел – тут же села в машину, судя по номерам и внешнему виду, служебную отца, и укатила восвояси. У меня мелькнула было мысль, что это она пыталась отомстить за происшествие на тренировке, но пропала. От Сикорской я ждал чего-то более изощренного. Скорее уж ее интересовали подробности моей стычки с Егерями, но показывать это перед всеми она в итоге не захотела. Да и наверняка была в курсе, просто хотела подробностей. Имелась, правда, у меня еще одна версия, что девушка просто за меня переживала, но ее я отмел как несостоятельную и бредовую. Сказки хороши для воспитанников младшей группы детского сада, а мне, человеку с большим жизненным опытом за плечами, глупо гоняться за миражами.

– Семен, скажи прямо, мы можем помочь? – не стал ходить вокруг да около Данил, взяв на себя переговоры. – О твоих проблемах мы в курсе.

– Значит, понимаете, что лезть не стоит. – Меньше всего мне хотелось подставлять новых друзей. – Ребзя, спасибо за предложение, но не стоит. Сами должны понимать, что дело непростое. Да и присматривают за мной.

– Но у тебя же еще мать есть, – резонно заметила Даша. – Может, ей пока стоит где-то в другом месте пожить? У нас дача есть на Дачном. Мы сейчас там редко бываем, так что я могу родителей попросить вас пустить.

– Это за Заельцовским? – я уважительно присвистнул. – Солидно, но не стоит. Мне капитан-оперативник из одиннадцатого управления обещал приставить к ней охрану. Так что не будем мешать профессионалам. Я бы сам с удовольствием в этот блудняк не полез, но моего мнения почему-то не спрашивают. Сволочи.

– Семен, я это… извиниться хотела, – вдруг потупила глаза Капустина, а грек напрягся, положив ей руку на плечо. Мне тоже стало не по себе. – Это я виновата, что Выгорский узнал о драке в прошлую пятницу. Понимаешь, моя мама – первый зам председателя исполкома, и она боится меня одну отпускать.

– Так это твои бодигарды вон в той затонированной машине тусуются? – я указал взглядом на весьма «неприметное» авто черного цвета неизвестной мне марки. – Я-то думал, это какая местная группа быстрого реагирования. А оно вот что оказалось.

– Ты меня простишь? – Даша сделала грустные глаза. – Я не специально. Охрана рассказала маме, а та уже Виктору Михайловичу позвонила, орала на него. Даже требовала, чтобы тебя выгнали из секции.

– Но не выгнали же, – я пожал плечами. – Так что забей. Я сразу понял, что вы тут все непростые детки. Про Сикорскую точно знаю, что у нее папа подполковник конторы глубокого бурения. И что, мне теперь с вами на одном гектаре гадить не садиться, что ли?

– Как ты сказал? – зацепился за мои слова Шило. – Контора глубокого бурения? Прикольно!

– Ты особо не трепли, – осадил его Данила. – Но да, забавно. Я даже теперь понимаю, почему тебя, Семен, к нам взяли. Ты, походу, вообще никого не боишься.

– Брехня, – тут же отмазался я. – Я много чего и кого боюсь. Но стараюсь, чтобы это не влияло на мои решения. А что до сильных мира сего, я вам так скажу – не боги горшки обжигают. Недаром мы живем в советской стране, где у каждого есть шанс стать кем-то значимым. Пусть даже небольшой и далеко не равный, как нам вещают из телевизора и на комсомольских собраниях, но есть. У буржуев и такого нет, уж поверьте мне. И именно это главное достижение Октябрьской революции. Все, ребят, мне домой надо. Устал пипец просто как, вон заговариваться начинаю.

– Я тебя провожу! – тут же отозвался Иван. – И не спорь. Уже поздно, а я тоже на машине, да и безопаснее так будет, правда, ребята? Заодно и поговорим по дороге.

– Если думаешь, что я откажусь, то вот тебе дулю! – Я скрутил кукиш, и все заржали. – Парни, Даша, спасибо вам. Вы настоящие друзья.

– Пожалуйста, – заголосили вразнобой ребята, а Капустина добавила:

– Ты на Соньку не обижайся. Она нормальная девчонка, просто родители у нее довольно строгие. Не знаю, чего к тебе так цепляется. Я с ней поговорю.

– Не стоит! – тут же отмазался я от ненужной помощи. – Насильно мил не будешь. Пусть сама со своими тараканами разберется, мне-то по барабану. Я ее могу вообще не замечать, за девять лет научился уже. Или пять, вроде она к нам в класс позже пришла, когда отца перевели? Да пофиг. Ладно, еще раз всем спасибо, увидимся!

Я пожал руки ребятам, и мы с Иваном загрузились в ожидающую его машину. Судя по эмблеме, это была «Лада», но модель я не знал. Похожа на двенадцатую, но не она. Тоже хетчбэк, однако фары более круглые, да и в целом общий вид другой. Впрочем, плевать. Фанатом машин я никогда не был, а развитие дизайна в разных мирах по-любому должно отличаться в нюансах. Тем более что не было такого влияния иностранных брендов.

– Семен, знакомься, это дядя Коля. – Усевшись рядом со мной на заднее сиденье, Шило указал на шофера. – Второй водитель отца.

– Добрый вечер, – вежливо кивнул я, отметив про себя количество водил. – Я вам, поди, все планы нарушил.

– Да нормально все, – хмыкнул дядя Коля. – Ты же на Троллейке живешь?

– Ага, – кивнул я и повернулся к Ивану. – Давай рассказывай.

– Короче, отец хочет с тобой встретиться, более подробно обсудить твое предложение, – не стал юлить Шило. – Сразу скажу, согласится или нет, не знаю. Но выслушал меня с интересом, особенно когда узнал, что это ты песню про Владимирский централ придумал.

– Так это твоя? – даже повернулся к нам водила, но быстро исправился: – Уважаю!

– Брат сидел? – я немного ехидно хмыкнул, но дядя Коля не обиделся.

– Не, – шофер больше не отвлекался от дороги. – Я по молодости на двушку загремел за хулиганку. Подрались на танцах, а я случайно одного пацана чуть инвалидом не сделал. В «Тайге» сидел, на общем режиме. Но как твою песню услышал, прям воспоминания накатили.

– Назад к хозяину захотелось? – я не скрывал ехидства. – Молодость вспомнить.

– Нет, спасибо, – водила не обиделся, а наоборот, задорно рассмеялся. – Не любишь сидельцев?

– Да нет, я и сам… – Я чуть было не ляпнул, что сам сидел, но вовремя исправился: – На учете состою. Глупый был, дурной. Сейчас завязал, железно. Вот воров не люблю. Крысы они, жирующие на чужом горе. И вся эта блатная романтика – фуфел конченый, по сути. Вон сожитель матери та еще гнида. Сколько лет из нее кровь пил. И если бы не он, я раньше бы за ум взялся.

– Но песни блатные пишешь, – хмыкнул дядя Коля, а Иван на него сурово покосился. – Все, молчу, молчу.

– Песни песням рознь, – я пожал плечами. – Есть те, где блатная романтика воспевается, а есть, где тоска по дому и родным. Именно это, Вань, я и хочу предложить твоему отцу. Если же от меня ждали жесткий блатняк, то извинись от моего имени, но разговора у нас не будет.

– Давай вы сами с ним это обсудите, – дипломатично съехал с темы Шило. – В субботу нормально будет? Часа в три пополудни? Если занят, можно позже. Или раньше. Дядя Коля за тобой заедет.

– Да нет, нормально, – я пожал плечами. – Ты мне адрес дай, я сам доберусь. Чего человека гонять.

– Это моя работа, – отозвался шофер. – Шеф прикажет – и привезу, и отвезу в лучшем виде.

– Ну, раз так, вопросов нет. – Я рассмеялся и взялся за ручку двери, ибо машина уже стояла в нашем дворе. – Тогда до субботы. Вань, с тобой еще увидимся на трене. Спасибо, что довезли.

На самом деле до этого момента я особо не задумывался над вопросами этики. И речь сейчас не о том, что я использую чужое творчество для своего обогащения. Я как раз о той пресловутой ответственности перед обществом. Недаром же в Стране Советов говорили, что песня строить и жить помогает. Но точно так же она может толкнуть на кривую дорожку, и шансон, заманивающий молодежь блатной романтикой, тому пример.

По идее, как выходец из циничного капиталистического общества, я должен был на это наплевать. Отнестись как к способу заработать деньги, не более, ведь, по сути, ничего плохого я не делал. Откровенный блатняк и похабщину все равно советская цензура не пропустила бы. Но все равно меня почему-то грыз червяк сомнений. И только сейчас, разговаривая с дядей Колей, я сумел сформулировать для себя, что именно мне не нравилось. И озвучил это для Ивана, а точнее, его отца. В том, что Шило передаст мои слова бате, я не сомневался.

Однако полностью отказываться от идеи сотрудничества я не собирался. Как минимум потому, что шансон – это не один блатняк. В этой куче вполне можно выкопать и вполне достойные песни на отвлеченные темы или вообще про любовь. Достаточно вспомнить почти настоящих шансонье типа того же Трофима. А чего нет? Короче, подобрать что-то вполне можно, даже без скатывания в уголовщину.

Глупо? Может быть. Но почему-то мне не хотелось вредить своей стране, как бы пафосно и смешно это ни звучало. В прошлой жизни я бы многое отдал за подобную возможность, но это было там. А здесь, в Стране Советов, где до сих пор детей отпускают без присмотра на улицу: да, я не раз видел первоклашек, идущих из школы, и никто их не встречал. Где люди действительно думают, что человек – это товарищ и брат, где нет кредитного рабства, все равны, пусть даже некоторые равнее, но на каждого урода найдется управа. В таком месте мне действительно хотелось стать одним из них.

Может, поэтому я спокойно отнесся к идее сотрудничества с Комитетом. Ведь для меня он был не жутким жупелом, только и ждущим, как схватить и уничтожить невинного человека, а защитником. Это не отменяло и перегибов, и использования служебного положения в личных целях, но подобное присутствовало в любой стране мира при любом строе и любой власти. Так что рвать волосы на… голове я не собирался. Как и бегать с плакатиками про вашу и нашу свободу. Тем более что в Чехословакию в шестьдесят восьмом никто не вторгался. А попытки восстания там задавили спецслужбы, быстро и оперативно, благодаря помощи Штази и все той же конторе в связке с ГРУ.

Неделя промелькнула в мгновенье ока. Я каждый день был занят по максимуму, но при этом никаких особых эксцессов не случилось. Сикорская все так же вела себя странно, но у меня не было времени на ее закидоны. Александр Сергеевич, не на шутку увлекшись созданием трехмерного принтера, уже заканчивал работу над материальной частью. Осталось только дождаться экструдеров, но это уже было не в его власти. Мы с Михой тоже далеко продвинулись с кодом соцсети. Клиент уже был готов, и сейчас все силы мы бросили на доработку серверной части.

Вчерновую уже все работало, но недоделок хватало. Плюс были моменты, без которых я считал невозможным запускать проект массовому пользователю. Например, тот же список запрещенных слов. Да, без него тоже можно было работать, но недолго, ровно до того момента, как какой-нибудь долбоклюй напишет что-то антисоветское. Какой бы относительно лояльной ни была эта версия СССР, такого никто терпеть не будет, и влетит прежде всего нам. А в том, что найдется такой долбоклюй, я даже не сомневался. Как говорится, главная заслуга интернета в том, что раньше только родные знали, что ты дурачок, а теперь весь мир.

Так что пришлось вручную набирать все, что приходило в голову на этот счет, учитывая разные варианты и синонимы. И занимались мы этим целых два дня, пока я в один прекрасный момент не хлопнул себя по лбу так, что чуть лицо не разбил, и не взялся за телефон. Сослуживцы Тихомирова, чей номер он оставил для связи, весьма удивились просьбе, но после объяснений хоть и не сразу, но помогли выйти на четвертое управление, занимающееся антисоветчиной. У них был отдел, занимающийся интернетом и отслеживанием диссидентов, так что для нас это был идеальный вариант.

Я, правда, до конца не был уверен, что идея выгорит. Все-таки с чего бы офицерам Комитета возиться с какими-то школьниками. Да и Тихомиров со товарищи не имел достаточного веса, чтобы не то что приказать, а даже просто попросить людей из другого управления помочь. Однако, на удивление, к концу недели мы получили весьма солидный словарь на нескольких языках, то бишь русском, английском, немецком, чешском, венгерском и прочих, входящих в состав так называемого соцлагеря. Там даже китайский и корейский с вьетнамским были. Я некоторые выражения показал Нам Ману, и тот подтвердил, что да, это ругательства. А после поймал на себе долгий, внимательный взгляд Сикорской и озадачился, не могло ли это быть ее рук дело. Впрочем, больше никакой реакции от Софии не последовало, так что я выкинул ее из головы. Забот мне и так хватало.

Зосимова подошла на следующий день, и, выполняя обещание, я поработал с ней, напев все мелодии, которые помнил. Бедная девочка выдержала это с трудом, выражение лица у нее было такое, будто я ей зубы без наркоза драл. Ромка сбежал после первой же, а вот Полякова морщилась, скрипела зубами, но терпела. Впрочем, вот уж на кого мне было плевать, так это на нее.

С момента нашей ссоры мы не разговаривали. Точнее, я ее демонстративно не замечал, что Машку дико бесило. Еремин, как комсорг, попытался было надавить на мою комсомольскую сознательность, но наткнулся на мой удивленно-ехидный взгляд и отвалил. Даже ему было понятно, что девушка неправа. Да, раньше я был хулиганом и нарушал безобразие разными методами, но дело даже не в том, что мое поведение кардинально изменилось. Просто, как по мне, вот тогда и надо было разбираться, а не сейчас корчить из себя королеву. Особенно в вопросе, который ее вообще не касается. Я понимаю, что в Союзе обожают лезть в личную жизнь, но даже в этом случае тхэквондистка пролетала, как фанера над Парижем, ибо она не являлась активисткой, или как они называются.

Будь мне реально шестнадцать, такое поведение бесило бы, а так я просто не обращал на нее внимания. Что раздражало уже Полякову. Но мне было плевать. С Леной же мы определились, что она сделает пока мелодии без аранжировки, и мы сразу подадим песни на проверку в Союз композиторов. А дальше уже по факту. Пропустят и предложат издать – работаем дальше. Нет – бросаем эту затею. Я лично не терял ничего и в том, и в другом случае, так что не парился.

С Выгорским тоже все получилось как нельзя лучше. Вторую тренировку на неделе я снова посвятил отработке толчка, но на этот раз работал гораздо более осознанно. Не знаю, может, дали результаты ежедневные мучения с Анастасией, но теперь я гораздо лучше себя контролировал. Вообще, жене Михалыча я готов был поставить памятник при жизни, и не я один. Как я понял, врачей такого уровня даже в стране не так много, как хотелось бы. А то, что она возится с нами, вообще нонсенс. Особенно учитывая, что женщина являлась заведующей отделением травматической хирургии городской больницы. А мужу помогала в свободное от работы время. Святая женщина, и со мной были согласны все, кто ее знал.

Так что к концу второй тренировки толчок у меня получался почти на автомате. Полноценно овладеть техникой мне не позволяло развитие. Все-таки двигать энергию по телу я еще не мог, но в остальном прием освоил. И заметил, что ребята пытаются мне подражать. Судя по тому, что Вы-горский ничего не сказал, это был его план. Всегда легче работать, когда перед глазами есть пример. А что бы он ни говорил про то, что прием ничего не дает в этом плане, я не верил. Скорее уж опытный тренер придерживал ребят, чтобы не надорвались. Я по себе знал, что после нескольких правильных применений техники устаешь, как сволочь. Видимо, все же какая-то энергия тратилась, иначе как я сумел бы сорвать двухсоткилограммовую грушу с крюка.

Не сказать, что я теперь чувствовал себя в полной безопасности. Все-таки толчок – это не полноценный удар. И если схлестнуться с людьми я не боялся, то вот Стая меня напрягала. Тем более что меня хватало всего на пять повторений техники, потом требовалось отдохнуть. Но даже так лучше, чем совсем без ничего. К тому же Егерь со своими псами пропал, видать, потеря двоих отпугнула демонюгу. Но на это я слабо надеялся. Скорее уж тварь затаилась и ждет момента ударить в спину. Но тут уж сделать я ничего не мог, оставалось надеяться на родную контору глубокого бурения. Но когда наступила суббота, все так же было спокойно, так что я, не волнуясь, сел в машину к дяде Коле, отправившись на встречу с Шиловым Львом Ивановичем, в котором я давно подозревал какого-нибудь Шниперсона Льва Израилевича. Впрочем, это меня не напрягало. Предубеждением против богоизбранного народа я не страдал.