Глава 5 · Фордевинд

Григорий открыл глаза, прислушался к собственному организму, попробовал сделать глубокий вдох-выдох и с удовлетворением отметил: если дыхание не форсировать, не болит. При глубоком вдохе срабатывает какой-то ограничительный клапан. Пока придётся поработать на коротком.

Комната его пребывания больше напоминала пенал два метра в ширину, четыре – в длину, но зато с высоченными потолками. За окном желтеет противоположная стена стандартного питерского «колодца». Светло.

«Это ж сколько я дрых? Как вчера вырубился прямо в гостях у «наших западных партнёров», ещё помню. Сначала шум падающей воды в ушах, потом резко расфокусировалось зрение, и всё. Дальше – темнота, без чувств и сновидений. Куда ж меня определил беспокойный генерал? Собственное жильё Распутина? Не похоже на книжное описание, но и не тюрьма. Николай Степанович решил припрятать меня на конспиративной квартире? Если так, то наживка в английской миссии сработала. Остаётся выяснить: Батюшин пытается затеять свою игру или работает на кого-то?»

Григорий приподнялся на локте и огляделся. Он лежал под знакомой распутинской шубой на какой-то мешковине с хрустящей соломой. Вместо испачканной кровью рубахи – солдатская гимнастёрка. Кто и когда переодел, память пожимает плечами. Почти половину комнатушки занимает топчан, в углу приткнулась тумбочка с тазиком и кувшином.

Потянул носом – поморщился: пахло дымом и какой-то кислятиной. Заметил пар, идущий изо рта, и понял, насколько холодно в этом склепе. Ничего похожего на центральное отопление в комнатушке не было, и только один из углов закруглялся бочком голландской печки. Всё правильно. Это советская власть разбаловала народ бесплатным центральным отоплением. А до революции даже в господских апартаментах температура зимой редко превышала семнадцать градусов. Отсюда мода на ватные стёганые халаты и ночные колпаки, потому как холодно.

Григорий аккуратно спустил ноги на замызганный деревянный пол. Считай, вторые сутки провёл, не снимая сапог, но разуваться в такой грязи и холоде совсем не хотелось.

«Сейчас проверим: гость я или пленник?»

Распутин подошёл к двери, подёргал, удостоверился, что заперто. «Всё-таки арестант…» И врезал от души кулаком по дереву, дополняя грохот словами Винни-Пуха:

– Сова! Открой! Медведь пришёл!

– А ну-ка, не балуй! – раздался сонный, раздражённый голос из-за двери. После паузы с сопением и шуршанием добавил: – Чего надо?

– Сам с трёх раз догадайся!

– Погодь!

Звякнул засов, скрипнули петли, и в появившуюся щель просунулось заспанное лицо с кустистыми бровями, скрывающими глаза, висячим носом и усами как у Тараса Бульбы. Малоросскую физиономию украшала форменная мерлушковая шапка с суконным верхом и кокардой.

– Как службу тащишь, боец? – огорошил Распутин жандарма. – Угорим ведь на хрен или замёрзнем.

Физиономия втянула носом воздух, уставилась на Григория, переводя в уме услышанное на понятный для себя язык.

– Пойдём, до ветру провожу, – буркнул он и побрёл куда-то, шаркая и не оборачиваясь.

– Ну и дисциплина! – покачал головой Распутин, накинул на плечи шубу и отправился вслед за своим тюремщиком, конвоиром и охранником в одном лице.

Сразу за дверью оказался куцый коридорчик с двумя дверями и топчаном, на котором, очевидно, и коротал время его сосед. Одна из дверей вела на лестничную площадку служебной винтовой лестницы, по которой непрерывной вереницей, теснясь и сталкиваясь, текли два встречных потока. Обладатели картузов, фуражек, платков, башлыков, шинелей, бекеш, полушубков сосредоточенно спешили в обоих направлениях – вверх и вниз, создавая неповторимый калейдоскоп частной жизни столичных жителей начала ХХ века. Шуба Григория среди незажиточных горожан выглядела вызывающе, но отступать было некуда, и он ввинтился в лестничный пассажиропоток, став неотъемлемой его частью.

В интернете ХХI века гуляет множество фото с роскошными дореволюционными интерьерами квартир Петербурга. Многие уверены, что такие условия естественны для большинства жителей столицы того времени. На самом деле ситуация была совсем другой. Квартиры по шесть комнат и более составляли десятую часть. Половина всего жилого фонда столицы до революции – это однокомнатные или двухкомнатные квартиры при средней площади комнаты двенадцать квадратных метров, с кухней в коридоре и удобствами на улице. Лишь четверть однокомнатных квартир имела водопровод. Ватерклозетами была оборудована только каждая восьмая.

Более чем скромная одежда публики, снующей по лестнице, позволяла безошибочно резюмировать: именно этот многоквартирный доходный дом так великолепно описал детский писатель Носов в книге «Незнайка на Луне», назвав «ночлежкой». Николай Николаевич знал, о чём говорил: сам родился в небогатой семье, в четырнадцать работал землекопом, торговцем газет, возчиком брёвен, косарём, рос в таких же трущобах и был одним из героев дореволюционной статьи врача М. И. Покровской «Вопрос о дешёвых квартирах».

Она с болью писала: «Рабочее население живёт теснее, чем мёртвые на кладбищах, где на каждую могилу приходится около четырёх квадратных метров… Нередко даже, когда вся комната уже заставлена кроватями, избыточные жильцы… спят на полу в кухне, коридорах, узких проходах, в тёмных углах. Очень часто у квартиранта нет кухни, где бы он мог приготовить себе горячую пищу. Очень часто в его квартире нет прихожей, где бы он мог оставить грязь, приносимую им с улицы; нет водопровода, который необходим для поддержания чистоты; нет ватерклозета, составляющего необходимую принадлежность здорового жилища. Неудивительно поэтому, что в этих антигигиенических жилищах постоянно свирепствуют различные заразные болезни».

Ну и, конечно, прославленные Достоевским «углы». В Петербурге было двенадцать тысяч квартир для угловых жильцов, что составляло почти десятую часть жилья. Единицей аренды выступала не комната, а каморка, угол, полкойки и даже треть койки. Именно «угловики» были первыми, кем после революции уплотняли многокомнатные апартаменты, реализовав на деле популистские лозунги кадетов, трудовиков и октябристов – радетелей за дело народное за чужой счёт.

Господа депутаты, пошумев на митингах, получив долю дешёвого популизма, почесав о революцию чувство собственного достоинства, возвратились в домашний шестикомнатный уют, но вместо предупредительной прислуги нашли там новых соседей, на деле реализовавших лозунг о равенстве и братстве. Вопли шокированной интеллигенции о вторжении в их приватность какого-то «мужьика» стали классикой постсоветской литературы, потихоньку затмив описание дореволюционных жилищных условий простых людей, оставленных нам Фёдором Михайловичем. Ну так его же не уплотняли…

Вся эта кинолента пронеслась перед глазами Григория, пока он спускался по лестнице ночлежки, наблюдая, как людская масса, плотно утрамбованная в каменных пеналах, используя короткий зимний световой день, спешила по своим делам. То, о чём раньше Распутин только читал, сейчас он видел своими глазами и лично участвовал в увлекательном процессе, известном в ХХI веке под мемом «хруст французской булки».

Спустившись ниже на два этажа, жандарм толкнул яростно скрипящую дверь и направился к строению, хорошо известному любому дачнику. В Петрограде оно называлось ретирадником. Таковые до революции были почти в каждом дворе. Пользовались ими дворники, уличные торговцы и «счастливые» обладатели городской жилплощади без удобств. Плотность жильцов дома была хорошо понятна по длине хвоста, упиравшегося в заветную дверь комнаты раздумий.

– Однако это не Рио-де-Жанейро, – вполголоса процитировал Распутин бессмертных Ильфа и Петрова, ныне пребывающих в нежном юношеском возрасте и пока не помышляющих о совместном творчестве. Цитата не соответствовала действительности. В Рио-де-Жанейро тоже хватало своих трущоб.

На Распутина и жандарма население не обращало ни малейшего внимания.

«Ну ладно „полиционер“ примелькался, но как же быть с моей всенародной известностью „святого старца“? – ломал голову Григорий, воровато озираясь по сторонам. – Никакого намёка на интерес. Всё-таки распутинская популярность в народе историками явно преувеличена».

Грамотность ещё не стала поголовной, а средства информации – массовыми. К тому же газетные описания и даже фотографии не всегда совпадали с действительностью. Поэтому прославленные люди начала ХХ века были широко известны только в узких кругах. Большинство, увидев на улице знаменитость, как правило, её не узнавали.

Разговорить молчаливого жандарма не удалось, и Распутин полностью превратился в слух, интересуясь, о чём судачат простые, непривилегированные обыватели, коротающие время в очередях.

Как ни странно, никто и словом не обмолвился о стрельбе в английской миссии с кучей трупов. Не было сплетен про императорскую чету, князей, министров… Дела высшего света питерские низы не интересовали, как не интересуют землян дела жителей-рептилоидов с планеты Нибиру. Разные цивилизации, ничего общего. Не слышно разговоров про войну: наверно, эта тема была слишком болезненной, чтобы касаться её всуе. Зато про растущие цены и жуткие слухи о нехватке хлеба говорили много и охотно[55].

Погрев уши о бакалейную и мясо-молочную тематику, Распутин полностью сосредоточился на разговоре двух кумушек, одна из которых сетовала товарке:

– Отчего же без места?

– Так только что из больницы! Месяц пролежала.

– Из больницы? От каких это болезней вы там лечились?

– Да и болезни-то особенной не было, только ноги распухли и спину всю переломило. Это, значит, от лестниц. Господа-то жили в пятом этаже. Тоже головы кружение, так и валит, бывало. Меня дворник с места прямо в больницу и свёз. Доктор сказал: сильное переутомление!

– Что же вы там, камни, что ли, ворочали?

– Уж лучше бы камни. А так – в шесть вставать. Будильника-то нет, поминутно с четырёх часов просыпаешься: боишься проспать. Горячий завтрак должен поспеть к восьми часам для двух кадетов, с собою в корпус. Битки рубишь, а носом так и клюёшь. Самовар поставишь, одежду и сапоги им вычистить тоже надо. Уйдут кадеты, барина на службу справлять пора. Тоже самовар поставить, сапоги, одежду вычистить, за горячими булками да за газетой сбегать на угол. Уйдёт барин – барыню и трёх барышень справлять: сапоги, калоши, платье вычистить, за одними подолами, поверите ли, час стоишь. Пылища, даже песок на зубах.

В двенадцатом часу им кофе варить – по кроватям разносишь. Между делом комнаты убрать, лампы заправить. К двум часам завтрак горячий, в лавку бежать, к обеду суп ставить. Только отзавтракают, кадеты домой ворочаются, да ещё с товарищами валят, есть просят, чаю, за папиросами посылают. Только кадеты сыты, барин идёт, свежего чаю просит. Тут и гости подойдут, за сдобными булками беги, а потом за лимоном. Сразу-то не говорить, иной день по пять раз подряд слетаю. Зато и грудь, бывало, ломит – не продохнуть.

Смотришь – а шестой час уж настал. Так и ахнешь – обед готовить, накрывать. Барыня ругается, зачем опоздала. За обедом сколько раз вниз пошлют в лавочку: то папиросы, то сельтерская, то пиво. После обеда посуды в кухне – гора, а им опять самовар ставь, кофею принести, кто попросить. Иной раз гости в карты играть сядут – закуску готовь. К двенадцати часам ног не слышишь, ткнёшься на плиту. Только заснёшь, звонок – одна барышня домой вернулась. Только заснёшь – кадет с балу. И так всю ночь, а в шесть-то вставать – битки рубить…[56]

Распутин неожиданно для себя громко скрипнул зубами и торопливо отвернулся, чтобы не смущать служанок.

Возвращались молча. В комнатушке Григория ждал знакомый прапорщик, приезжавший вместе с Батюшиным в британскую миссию. В своей шинели светло-стального цвета, круглой низенькой каракулевой шапке, в сапогах со шпорами и с обязательной для всех офицеров шашкой, он выглядел в ночлежке попугаем, случайно залетевшим в берлогу к медведю.

– Собирайся, пошли, – коротко приказал он, вставая с колченогого стула.

Идти пришлось недолго. Как оказалось, ночевал Григорий в соседнем с канцелярией Батюшина доме на Фонтанке, в пяти минутах от фатеры самого Распутина на улице Гороховой.

Внешний вид батюшинской комиссии с грозными диктаторскими полномочиями трепета не вызывал, скорее недоумение и сочувствие. Ничем не приметный обшарпанный подъезд без всякой вывески, пахнущая кошками лестница, ведущая на третий этаж, полутёмная прихожая, крайне скромный кабинет начальника с полным отсутствием положенной канцелярской мебели и простым обеденным столом, заменяющим письменный[57].

– Доброго утречка, Григорий Ефимович. Как спалось? – елейным голосом спросил Батюшин вошедшего арестанта.

В комнате, судя по всему, собрались почти все подчинённые генералы. Двое – в армейской форме, трое – в мундирах военно-судебного ведомства. Каждый с аккуратной папочкой и карандашом.

«Ожидается мастер-класс образцово-показательного аутодафе», – подумал Распутин.

Скользнув глазами по столу, он удовлетворённо отметил аккуратно сложенные бумаги из британской миссии и облегчённо вздохнул. Другого способа легализовать собственноручно изготовленные поделки, торопливо нарисованные за три часа от перестрелки до рассвета и засунутые между реальными документами англичан, не представлялось никакой возможности. Зато теперь, освящённые официальной выемкой, зафиксированные в протоколах, прочитанные несколькими парами глаз, переведённые на русский язык, откопированные, заверенные, оформленные в дело и подшитые, они превратились в полноценные первоисточники, живущие своей самостоятельной жизнью.

Информация, изложенная в них, гарантированно станет широко известна: в комиссии Батюшина «течёт» так же, как и во всех остальных государственных учреждениях, и сведения эти как-то необходимо учитывать, с ними придётся считаться. А раз так, может, и не случится приказ № 1, и останутся живы сотни и даже тысячи невинных душ, среди которых будет искомая…

– Благодарствую, Николай Степанович, – бодро ответил Григорий, – чувствую себя лучше, по крайней мере, выспался. Осталось узнать, в качестве кого я здесь нахожусь. Как гость или как арестант?

– А вот это мы сейчас и выясним, дражайший Григорий Ефимович, – ещё подлил елея в голос Батюшин. – Всё в ваших руках. Всё зависит от ваших ответов на наши вопросы.

– Я надеюсь, допрос не займёт много времени?

– А с чего вы так решили?

Распутин оглянулся.

– Судя по тому, что мне никто не предложил даже присесть…

Среди генеральской свиты раздался сдавленный смешок. Батюшин тоже позволил себе улыбнуться.

– Извольте, Григорий Ефимович. – И двинул начальственной бровью.

Распутин небрежно взял внезапно материализовавшийся за спиной стул, одним движением перевернул и сел на него по-кавалерийски, преданно уставившись на генерала. Мысль похулиганить давно созрела в его голове и напрашивалась хоть на какую-то реализацию.

Батюшин, сделав вид, что ничего экстраординарного не произошло и так себя вести в кабинете «царского опричника» естественно и не безобразно, уткнулся в бумаги. Не поднимая глаз, абсолютно спокойным тоном, будто разговаривая о погоде, генерал произнёс:

– Давеча, Григорий Ефимович, вы говорили мне, что уже пришли в себя, когда английский подданный открывал свой сейф. Стало быть, дальнейшие события вы должны были видеть или хотя бы слышать.

– Должен был! – согласно кивнул Григорий и продолжил в ответ на радостно вскинувшего глаза генерала: – Но не видел… А слышать – слышал! И топот, и крики, и выстрелы. Целую войну устроили господа хорошие.

– А вас, стало быть, никто не потревожил?

– Не поверите, даже в комнату не заходили!

Батюшин бросил на стол карандаш и откинулся на спинку стула.

– Тяжело с вами, Григорий Ефимович. Хитрый вы. Хорошо. Буду спрашивать прямо и надеюсь получить откровенный ответ. Что вы знаете об имеющих боевой опыт, грамотных, отчаянно смелых боевиках, внезапно атаковавших прошлой ночью британскую миссию и уничтоживших всех, находившихся внутри, кроме вас?

Распутин застыл, переваривая услышанное. Таких горизонтов воображения от генерала он не ожидал. Расположение тел, характер ранений и даже следы, оставленные им в резиденции, должны были привести к однозначному выводу: чужие там не ходили. Что-то он не учёл. И этим «что-то», скорее всего, была профессиональная деформация Батюшина, повёрнутого на выявлении и нейтрализации шпионов Германии. На всех и на всё он смотрел исключительно через призму этого дела. Есть немецкий шпион – есть победа, всё остальное – тлен и суета.

А он-то, наивный, хотел одним движением руки переключить бурную энергию контрразведчика на англичан. Не получилось… И что теперь делать?

– Николай Степанович, – вкрадчиво произнёс Григорий, наклонившись к спинке стула, – я правильно вас понимаю? Вы имеете в виду германскую разведывательно-диверсионную группу?

У него самого в это время в голове вихрем проносились различные варианты продолжения разговора, и все они, один за другим, безжалостно отбрасывались как заведомо проигрышные. Сидящий перед ним контрразведчик табуировал для себя словосочетание «Британия – враг», и любые предложения в этом направлении будут гарантированно отвергнуты.

– Браво, Григорий Ефимович! – победно улыбнулся Батюшин. – Хорошо сформулировали, хоть и непривычно. И разведочная, и диверсионная – именно она мне и требуется. Потому что все остальные версии выглядят настолько фантастично, что идти с ними на высочайший доклад нелепо. Меня, простите, засмеют.

«Если переговоры зашли в тупик, бросьте на стол дохлую кошку», – совершенно неуместно всплыл в голове маркетинговый приём из популярного в конце ХХ века учебника. Хотя… Для того, чтобы поймать ветер в паруса, иногда нужен резкий, неожиданный манёвр. Моряки это называют фордевиндом.

– В таком случае, Николай Степанович, у меня есть для вас информация о глубоко засекреченной подпольной группе, работающей на кайзера, – произнёс Распутин. – Эти сведения не только вскрывают немецкую агентуру в России, но и объясняют появление великого князя Кирилла Владимировича той ночью в британской миссии и трагическую развязку.

В кабинете руководителя комиссии по борьбе со шпионажем стало тихо, как в поле перед грозой. А в голове Григория экстренно рождался сумбурный, хаотичный план разворота допроса в свою пользу.

– И с чем же был связан этот визит?

– Визит великого князя Кирилла Владимировича в британскую миссию и последующая смертельная ссора, – Распутин снизил звук голоса почти до шёпота и заметил, как подчинённые Батюшина привстали, стараясь не пропустить ни слова, – были связаны со взрывом седьмого октября тысяча девятьсот шестнадцатого года стоявшего в Северной бухте Севастополя линейного корабля «Императрица Мария».