Глава 16 · Человек огня

– Ёшки-матрёшки, – вымолвил обалдевший Распутин, глядя в небесные, ярко горевшие интересом к жизни глаза светлого молодого человека.

Булгаков был худощав, гибок, весь в острых углах, как нескладный подросток, двигался быстро, легко, хоть и не слишком свободно. Скованность движений и напускная весёлость – проявление тщательно скрываемой стеснительности – выглядели трогательно и совсем не портили впечатление первых мгновений знакомства. Увидев под белым халатом Григория воротник кайзеровского мундира, он округлил глаза, но быстро собрался, погасив плещущееся во взгляде удивление и ничем более не проявляя своего любопытства.

– Вы же сейчас должны работать в земской больнице где-то под Смоленском, – плохо контролируя полёт своих мыслей от неожиданной встречи, продолжил Григорий, но тут же прикусил губу, чтобы не породить лавину вопросов с риском быть похороненным под ней.

Булгаков поднял на Распутина глаза, плавно меняющие свой цвет с голубого на маренго, и спокойно, будто осведомившись о погоде, спросил:

– Простите, мы разве знакомы?

Понимая, что выглядит одновременно глупо и подозрительно, что любой его ответ на прямо заданный вопрос будет звучать фальшиво, Распутин решил: слово не воробей, отступать некуда, и надо хоть как-то выходить из положения, а значит – врать уверенно и самозабвенно.

– Прошу прощения, не представился. Георгий Ефимович Новых, – церемонно кивнул Григорий, предполагая, что именно так положено представляться в приличном обществе. – Всеми земскими врачами я, естественно, не интересуюсь. Только однокашниками Константина Паустовского, театральными фанатами, придумывающими на ходу сюжеты, – отшутился он. – Константин рассказывал, что первое место среди сочинителей-чтецов «вечеров на воде» принадлежало Михаилу Булгакову. Действительность в ваших спичах так тесно переплеталась с выдумкой, что граница между ними начисто исчезала. Изобразительная сила этих рассказов была так велика, что в них верили не только гимназисты, но и искушённое начальство. Константин даже уверен, что ваш надзиратель по прозвищу Шпонька получил медаль за усердие исключительно на основании придуманных вами сведений его биографии.[88]

Выпалив «алиби», Распутин напрягся, ожидая новых неудобных вопросов, однако Булгаков обратил внимание вовсе не на содержательную часть.

– Как необычно вы изъясняетесь, Георгий Ефимович, – заинтересованно произнёс будущий классик литературы. – «Фанат», «спич»… Да и общее построение речи… Вы, очевидно, долго жили за границей.

– Гораздо дольше, чем хотелось бы, – кивнул Григорий, радуясь смене фокуса булгаковского внимания. – Что же мы стоим в дверях, прошу пожаловать! – И сделал шаг в сторону, пропуская гостей к ступенькам на второй этаж и принимая туесок с мёдом.

– Я действительно fanaticus театра, – произнёс слово «фанат» по-латински Булгаков, поднимаясь по лестнице и с любопытством оглядываясь по сторонам. – Горькое чувство охватывало меня каждый раз, когда кончалось представление и нужно было уходить на улицу. А мне так хотелось надеть такой же точно кафтан, как и на актёрах, и принять участие в действии. Например, казалось, что было бы очень хорошо, если бы выйти внезапно сбоку, наклеив себе колоссальный курносый пьяный нос, в табачном кафтане, с тростью и табакеркой в руке, и сказать очень смешное, и это смешное я выдумывал, сидя в тесном ряду зрителей. Но смешное, сочинённое другим, произносили другие, и зал по временам смеялся. Ни до этого, ни после этого никогда в жизни не было ничего у меня такого, что вызывало бы наслаждение больше этого…[89] Но всё же, Георгий Ефимович, – Булгаков приостановился на ступеньке, скользнув глазами по Распутину, – от одной мысли о том, что кто-то тайно наблюдает за твоей судьбой со стороны, холодеет спина.

– Привыкайте, Михаил Афанасьевич, – окончательно взял себя в руки Распутин, – такова ноша всех известных людей.

– А вы считаете, что я стану известным?

– Не сомневаюсь! Только предлагаю немного сместить ваш театральный фокус в сторону синематографа… Нет-нет, не торопитесь так морщиться, я в течение трёх минут разобью все предубеждения…

Перехватив инициативу в разговоре с будущим литератором и драматургом, не желая её отдавать, Распутин жестом пригласил Булгакова снять верхнюю одежду, наклонился над тазиком для мытья рук, краем глаза наблюдая, как удивлённо разглядывает Булгаков медицинские бахилы, сделанные на скорую руку из чехлов для сапёрных лопаток.

– Синематограф, в отличие от театра, немой, но это только пока. Уже существует система звукозаписи, и совместить её с изображением – дело техники. Зато во всём остальном он просто соткан из преимуществ. Возможность стремительно, хоть несколько раз в минуту, менять декорации и мизансцены, привлекать неограниченное количество статистов, выбирать любую натуру и любой ракурс… А как в театре вы крупным планом покажете руки, глаза, какую-то мелкую деталь, например почерк? Синематограф предоставляет эту возможность и ещё множество других. Наконец, для гастролей по городам и весям не требуется перемещать массу народа, костюмов и декораций. Достаточно пары грузчиков и техников. Синематограф может легко прийти в такую тьмутаракань, где и библиотеки нет. Это истинно народное, массовое искусство. Ну а для автора синематограф – свобода. Ему не надо отстаивать свою пьесу перед художественным советом и выпрашивать деньги на постановку, если, конечно, вы не собираетесь экранизировать батальные сцены «Войны и мира» или переход Суворова через Альпы…

Тщательно вытирая руки, Распутин обернулся к Булгакову. Тот стоял, чуть приоткрыв рот, мыслями путешествуя по неведомым закоулкам кинематографии, дверь в которую приоткрыл Григорий.

«Как же его сюда занесло? – метался вопрос в его голове. – В сентябре 1916-го отозванный с фронта, ещё не будучи писателем, Булгаков получил назначение в земскую больницу Смоленской губернии и до самой революции должен безвылазно находиться там, писать свои первые рассказы. Что за выверты истории?»

– Знаете, Георгий Ефимович, – вынырнул из глубин своего воображения Булгаков, – только эти слова… Даже одна вами поданная идея стоила того, чтобы откликнуться на письмо и приехать сюда.

– Что за письмо? – живо поинтересовался Распутин, физически страдая от бесплодных попыток разгадать ребус появления врача-писателя в этой глуши.

– А, так, безделица, – махнул небрежно рукой Булгаков. – Вы лучше расскажите про вашу задумку с мёдом. Уверен, после рассказа о возможностях синематографа меня подстерегают новые факты об этом известном продукте.

Душа Распутина застонала, но делать было нечего. Настаивать на описании письма невежливо и подозрительно.

– С мёдом всё просто, – вздохнул он, заглядывая в булгаковский туесок и прикидывая вес содержимого. – Кислотный pH-баланс мёда составляет 3,2–4,5. При нанесении на раны такая среда способствует высвобождению кислорода и снижает присутствие веществ, называемых протеазами, нарушающими процесс заживления ран. Гиперосмолярность мёда негативно действует на микроорганизмы. Сахар, естественным образом присутствующий в мёде, создаёт так называемый осмотический эффект – вытягивает воду из повреждённых тканей. Это уменьшает отёк и способствует притоку лимфы. Обладая антибактериальными свойствами, мёд не только предотвращает рост опасных микроорганизмов, но и сохраняет среду влажной, что благоприятствует процессам заживления раны. Имеются заключения, что отмершая кожа, гангренозная и некротическая ткань быстро заменяются молодой, грануляционной, с последующей эпителизацией.

– Простите, – перебил Распутина аптекарь, – чьи заключения имеются?

«Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, – досадливо скривился Григорий. – Не скажешь ведь, что в 2018-м читал выдержки из „Международного журнала клинической практики“ (IJCP) о том, что с 1967 по 2011 годы британские медики из Университета Уэльса провели восемнадцать исследований и констатировали реальную помощь мёда при заживлении хирургических ран. Опять вилять и выкручиваться!»

– Описаний клинических опытов в Европе и в Америке было настолько много, – отмахнулся Распутин, – что я не видел смысла их запоминать. Любой может повторить эксперименты – результат будет тот же. Испытания проводились от одного месяца до двух лет на пациентах с запущенными формами патологии. Исследовались раны самой разнообразной этиологии – от абсцессов и фурункулов до гангрены, язвы при серповидно-клеточной анемии, венозные, диабетические, трофические, послеоперационные и другие. Микробиологические исследования смывов от ран показали, что они становились стерильными в течение недели. Во время лечения трудно заживающих ран повязками с мёдом некротические и гангренозные ткани легко и безболезненно удалялись в течение двух-четырёх дней. Окружающий отёк спадал достаточно быстро, язвы подсыхали, зловонный запах устранялся, нормализовался кровоток.

Аптекарь с Булгаковым заглянули в туесок и стали разглядывать мёд, будто увидели нечто уникальное.

– При применении мёда требуется минимум хирургической обработки раны. В дополнение ко всему повязки с мёдом особым образом контактируют с раневой поверхностью, предотвращая присыхание, и снимаются безболезненно. Когда мёд используется в качестве мази, вся «грязь» удаляется с повязкой, оставляя чистую рану. В отличие от ряда антисептиков, мёд не вызывает повреждения тканей, что способствует быстрому процессу заживления.

– И как его применять?

– Накладывать непосредственно на рану или на марлевую основу. Количество определяется приблизительно – оно зависит от объёма жидкости, выделяющейся из раны. При большом выделении активность свойств мёда на рану будет снижена, поэтому смена повязок более частая. Если в ране протекают острые патологические процессы, в первое время повязки могут меняться два-три раза в день.

– Складно рассказали, Георгий Ефимович, – удивился Булгаков, привычно орудуя с завязками халата. – Будто снова на лекции побывал. Ну-с, с чего начнём?

– Послеоперационный осмотр.

– Вы и оперировали тут?

– Только-только перед вашим приходом закончил…

– Извольте!

– Сейчас моя главная задача, – полностью успокоившись, вещал Распутин, пробуя мёд на тягучесть, – предупредить развитие осложнений после ранений. А они обязательно возникнут, если просто наложить повязку и отправить раненого в госпиталь, прекрасно зная, что квалифицированная медицинская помощь будет ему оказана в лучшем случае через сутки. За это время в ране, особенно при повреждении сосудов, произойдут необратимые изменения. Раненый останется инвалидом или погибнет. А тут, буквально на поле боя, есть прекрасная возможность не допустить этого.

В самой операции ничего революционного нет. Положительный эффект достигается достаточно широким рассечением входного и выходного отверстий, удалением содержимого раневого канала и нежизнеспособных тканей, хорошим гемостазом, полноценным дренированием раны. С учётом особенностей огнестрельной раны, а именно – наличия зоны вторичного некроза, первичный шов после хирургической обработки раны не накладывают. В результате операции образуется одна либо несколько больших зияющих ран, которые должны быть заполнены бактерицидными материалами, обладающими дренажной функцией. Наиболее простым способом заполнения раны является введение в неё марлевых салфеток в виде «фитилей», смоченных антисептическими растворами, или использование водорастворимых мазей.

– Для этого я вам и потребовался, – понимающе кивнул аптекарь. – Какие конкретно медикаменты нужны в первую очередь?

– Кроме стандартного набора оперирующего хирурга, обезболивающих, жаропонижающих, антигистаминных, я бы не отказался от сульфаниламида – он синтезирован в тысяча девятьсот восьмом году в Германии как краситель ткани. Годом позже открыта его повышенная активность против стрептококков. При смешивании с мёдом сульфаниламид удваивает свою эффективность… Таким образом, объединив народную медицину с фармацевтикой, получим любопытный синергетический эффект…

– Простите, Георгий Ефимович, – перебил Распутина Булгаков, – но вы говорите так, словно уже работали с этим препаратом, о котором я представления не имею, проводили клинические испытания или даже назначали лечение…

– Уважаемый Михаил Афанасьевич, – Распутин ещё раз церемонно поклонился, – когда я не могу удовлетворить ваше любопытство, разрешите мне отвечать краткой дипломатической фразой «без комментариев».

– Извольте, но этим вы меня интригуете всё больше.

– Никаких интриг, коллега. Только щепетильное отношение к собственному обещанию не разбрасываться чужими секретами. Надеюсь, вы меня понимаете?

– Глядя на ваш мундир капитана кайзеровской гвардии, вполне.

– Тогда предлагаю оставить господина химика наедине с химией, а вас приглашаю на перевязку.

Приглашение реализовать не удалось. Примчался дозорный казак на взмыленной лошади и принёс терзающее ухо сообщение: «Германцы».

– Где? Какими силами? – встрепенувшись, спросил Распутин, переводя организм в боевое состояние.

– Идут со стороны Либавы. Два эскадрона точно. Может, ещё есть, не видели. С одной стороны – болото, с другой – глухой, заснеженный бор. Одна у них дорожка – мимо нас и повернуть вдоль берега…

– Как скоро будут здесь?

– Идут сторожко, не спеша. Полчаса, может…

– Тогда вот что, станичники, слушай боевой приказ. Подобраться, пошуметь, пострелять, заставить остановиться, но в бой не ввязываться. Наскочили – отбежали. Нам требуется хоть немного времени. Сдюжите?

– Не впервой, ваше благородие.

– Вот и славно, а мы пока тут подготовимся. Кто был у моряков? Быстро на берег по старым следам! Сообщить по команде – предполагаю выдвижение двенадцатого уланского полка из резерва Восьмой армии на помощь расквартированным в Калнциемсе штабам. Сюда – телефонную связь с канонеркой, гранаты-взрывчатка и подкрепления, какие есть! Выполнять! Ну а вас, коллега, – Распутин подмигнул Булгакову, – приглашаю заняться благородным делом – перевязкой деревьев. – И тряхнул сумкой с индивидуальными перевязочными пакетами.

Через четверть часа полковой военврач 3-й Сибирской дивизии, сгибаясь под тяжестью мешков с ручными гранатами, полз по сугробам вслед за странным доктором в немецком мундире и русском полушубке, слушая его безобидные прибаутки, под которые он украшал придорожные деревья гирляндами ребристых «аргументов».

«Вот ведь какие выдумщики служат в отряде особой важности», – удивлялся Булгаков нехитрой придумке, приматывал, закреплял, протягивал через дорогу тонкую бечёвку, присыпал её снегом и притаптывал. Слушал и запоминал инструктаж для остающегося в лесу секрета, дабы привести в боевое состояние все эти «гроздья гнева». Лесную засаду доктор не стал закапывать в снег, а загнал на деревья, под сень разлапистых ёлок, приказав привязаться к стволу и не выдавать себя до особой команды, и сразу же продемонстрировал её, пронзительно, по-разбойничьи свистнув.

Булгаков ничего не спрашивал, не уточнял, хотя непонятного было много. Время словно спрессовалось в плотный снежный ком и катилось с горки, увлекая за собой всё новые пласты событий, пугая неотвратимостью и полной тишиной, таким знакомым фронтовикам затишьем перед бурей.

Потом прибежал посыльный от морячков с известием, что канонерки с десантом ушли к Митаве, у причала стоит одинокий катер с двумя пулемётами и заклинившей трёхдюймовкой, а в захваченном посёлке осталось не больше двух взводов трофейных команд. Этот чудной доктор ничуть не смутился и не испугался, повторил приказ установить проводную связь с берегом и начал расставлять на позиции свой неполный взвод. Успел каждого за руку подвести к его огневому рубежу, указать на основную и запасную позицию, определить маршрут отхода и полез на чердак к пулемёту.

Повертелся около «мадсена», покряхтел, приложился к прицелу. С весёлым матерком непрерывным потоком полились новые команды: обрубить, расчистить, подбить клинья под венец, сделав узкую продолговатую щель по всей ширине чердака… Позицию у слухового окна безжалостно забраковал, перенёс её вглубь. Приказал доставить десяток мешков с песком, уложив их полукругом в четырёх шагах от оконного проёма. Проделал амбразуры. Лёг на пол, пристроив ствол на шамотные кирпичи вместо сошек. Удовлетворённо хмыкнул, приложился щекой к прикладу.

«Бумс! Бумс!» – басовито грохнули пристрелочные выстрелы. Раздался недовольный бубнёж: «Ух, бодается, сцуко!» Схватился за хомутик прицела, снова «Бумс, бумс!» и так далее, непрерывным потоком. А Булгаков, как зачарованный, смотрел на его поведение, выплёскивающее весёлую злобу, и постепенно заражался этим боевым азартом. «Человек огня!» – выскочила странная мысль из закоулков сознания, засела занозой в правом полушарии и каждый раз давала о себе знать, когда он видел пронзительный взгляд, источающий абсолютную уверенность и чувство собственного превосходства.

Распутин на секунду вынырнул из своей ауры кшатрия и впервые обдал Булгакова кипятком тревоги.

– Доктор! А вы почему ещё здесь? Идите в тыл, к морякам!

– Вы за кого меня принимаете?

Ещё один внимательный взгляд, извиняющийся и даже весёлый.

– Ну тогда вы со мной! Помогайте снаряжать магазины. Стрелять сегодня будем много. Приглашаю на новогодний «Голубой огонёк»! Танцуют все!

«Танцы» начались через четверть часа. Сначала послышался треск ружейных залпов, будто через лес пробирался кто-то огромный и неуклюжий, ломая по дороге множество веток зараз. Затем показались пригнувшиеся к холкам патрульные казачки, непрестанно стегавшие идущих аллюром коней, а за их спинами, буквально в десяти шагах, выставленные пики дозорного десятка германских улан, стремительно нагоняющих, беспощадных, алчущих крови.

– Не стрелять! Ждать! – неожиданно громовым басом рыкнул Георгий Ефимович, прыгнув к пулемёту и переводя режим огня на скобе спускового крючка в одиночный.

В полной тишине оружие ожило и забилось в руках доктора раненой птицей.

Бумс! Бумс! Бумс! – словно какой-то шутник кидал в железную крышу мызы здоровые камни. А в двух сотнях шагов, как снопы, валились с коней кайзеровские уланы. Никаких привычных пулемётных очередей, никакого свинцового веера. Только безжалостные точечные уколы шпагой над головами скачущих к мызе казаков…

За десять секунд погоня закончилась.

Булгаков замер, глядя на это избиение. Точно так же застыл рядом с ним второй номер расчёта.

– Курсант Табуреткин стрельбу закончил, – послышалось задорно-ироничное. – Расход – десять патронов. Мишени – ростовые, наглые – поражены. – И опять громовым басом, не дав никому опомниться: – Отряд, к бою!