Глава 11 · Пятьсот вёрст до Петрограда

Балтийское море в январе – синее серебро. Слепит глаза, качает, баюкает. Пологая, неспешная волна поднимает и опускает утлый каботажный кораблик-паром. Осколки серо-зелёного льда то и дело проверяют на прочность корпус, отчего судно содрогается, словно от удара хлыстом. Кажется, маленький айсберг вот-вот проломит борт, и студёная вода хлынет внутрь. Путешественники болеют, страдают в каютах, дети плачут, женщины причитают…

А Григория, как ни странно, объяло непонятное спокойствие. Он стоял, опершись на перила, и улыбался морю, чувствуя себя свободным и счастливым.

Издали выплывали окутанные плотным туманом берега Аландских островов. Корабль, медленно рассекая синюю рябь, раздвигая сверкающие льды, не спеша входил в сеть шхер, скользил по извилинам между скалистых круч мимо красных домиков и белых сугробов, словно лыжник по первопутку. Иней на редких деревьях. Перевёрнутые смоляные лодки. Рыбаки у зимних лунок. Дымы из труб пароходов и зданий. И везде, даже на мрачных холодных скалах – солнце.

Аландские острова – беспорядочно сваленные в кучу гранитные валуны. Тысячи лет невозмутимо лежат они здесь, обточенные ветром и водой, неприветливые, угрюмые великаны, не обращая внимания на копошащуюся на их спинах цивилизацию. Однако есть люди, понимающие душу этих скал, те, кому эти громады близки.

Скандинавские викинги прибыли на острова как первооткрыватели-мореходы. Пришли и остались. Чем-то заворожил этот мрачный край вечных воинов и путешественников, приковал к себе, заставил осесть, угомониться, стать христианами и настроить церквей из местного гранита по всему архипелагу.

Двести лет, со времён войн с беспокойным Карлом ХII, Аланды, взятые на шпагу у шведов, служили форпостом России на северо-западе, в Скандинавии, намертво запирая Ботнический залив, пока революционеры не начали торговать территориями в обмен на собственное международное признание. Но это будет позже. А сегодня, в январе 1917-го, Аланды ещё принадлежат России. Тут начинается империя, и, быть может, именно поэтому сердце трепещет в такт Андреевскому флагу над канонеркой, несущей брандвахту.

Причал, к которому пришвартовался пароходик, был не столь величественен и монументален, как скалистые берега, что не омрачало торжественности момента возвращения на Родину. Прогибающиеся под ногами сходни, под которыми хлюпала вода и шуршала ледяная крошка, упирались в потемневшие от времени, изрядно изношенные балки пристани с обшарпанными перилами, не знавшими кисти маляра с момента начала своей нелёгкой пограничной службы.

Неказистость и неряшливость внешнего вида портового хозяйства, особо бросающаяся в глаза после шведской педантичной аккуратности, органично дополнялась потрясающим либерализмом пограничной стражи и таможенников, весьма формально относящихся к проверке прибывающих.

– И это в воюющей стране, – пробормотал Распутин, пряча в карман липовые документы, на которые пограничник едва кинул взгляд, и беря в руки саквояж, который даже не попросили предъявить к осмотру. – Всё-таки бардак – это наше национальное достояние…

Пока из чрева парома разгружались почта и багаж, палубная команда наводила порядок в помещениях, а пассажиров – нордических финнов и шведов – разбавляла говорливая публика из Питера и его окрестностей, Григорий успел обзавестись приличной пачкой свежих газет, вернулся в салон первого класса и жадно, с головой, погрузился в чтение, забыв на какое-то время про свою спутницу.

– Думаешь, там найдётся нечто более важное, чем показания Ашберга и Ганецкого? – ревниво произнесла Ревельская, надув губы и заглядывая через плечо Григория.

– Солнце моё! Я тебе уже говорил честно и откровенно, как шпион шпиону: четыре пятых разведывательной информации добывается из открытых источников. Вот смотри, что пишут «Петроградские ведомости» от четырнадцатого января тысяча девятьсот семнадцатого года[114]:

Только у нас в годину исключительного народного горя наблюдается исключительная вакханалия цены на предметы первой необходимости, как точно рассчитанный план загасить народную энергию и патриотизм и вызвать тяжёлую внутреннюю смуту. Либеральные купцы и промышленники на общегосударственном бедствии набивают себе карманы. Глядя на бар, ошалели у нас и мужики, предпочитающие закапывать в землю, но не продавать по установленным ценам хлеб.

Распутин отложил в сторону первую газету, развернул следующую.

– А вот «Русское слово» в редакционной статье в поисках ответа на извечный вопрос «Кому на Руси жить хорошо», опираясь на краткие финансовые отчёты о результатах крупных промышленных предприятий за прошлый год, приходит в недоумение от обнаруженных сведений.

Они прямо ослепляют и оглушают. Оказывается, что для русских промышленников нет и не может быть большего счастья, как подвизаться во времена общего государственного и народного несчастья. Они должны приносить горячие моления за ниспослание небом войны и ждать всеми силами возможно долгого её продолжения. Они делают за разными кулисами, в обществе разных лицедеев, под аккомпанемент пушечного гула, великолепные, грандиозные операции и прямо давят замученное великими бедствиями и экономическими недомоганиями население своими сказочными барышами.

Теперь время изворотливых и счастливых единиц. Единицы, засучив рукава, чинно и с полным достоинством обирают с небывалым успехом и триумфом все 180 миллионов русского народа. Это проходит у нас незаметно, но это как Божий день ясно, когда вы заглянете внутрь упомянутого промышленного эдема и хотя бы бегло разберётесь в нём.

– Далее автор приводит конкретные примеры крупных промышленников, которым удалось заметно увеличить свои капиталы за время войны:

Скромные, умеренные барыши больших капиталистов в прежние годы – прибыль в 8, 10, 12 процентов – почти совершенно выходит из моды. Их заменила подавляющая, можно бы сказать развращающая доходность больших окладочных денег. Теперь заурядная их прибыль – 70, 80, 90 процентов…

Распутин подчеркнул ногтем последнюю строчку, придвинув газету Анне.

– Вспомни, что нам поведал банкир насчёт сверхприбылей российских коммерсантов. Где, в каких банках она складируется, кем контролируется и на что направляется? Оцени красоту игры! Россию валят, оплачивая этот процесс деньгами, вырученными от грабежа России, вывезенными из России её собственными подданными и возвращаемыми обратно в виде коррупционных взносов нужным людям и оплаты услуг профессиональным заговорщикам. Ну разве не прелесть? А теперь берём показания нашего банкира, стыкуем с показаниями Ганецкого, прикладываем к ним вот эти академические сводки из официальных газет. И вся конспирология сразу же обрастает наименованиями, фамилиями, цифрами, которые можно проверить, не выезжая из Питера. Вот смотри, как всё чётко и понятно изложено.

Акционерное общество меднопрокатного завода какого-то Розенкранца, например, при основном капитале в 10 миллионов имело чистой прибыли 7 миллионов. Товарищество мануфактуры какой-то А. Каретниковой, орудуя капиталом в 3,7 миллионов, нажило чистой прибыли 2,4 миллиона. Годичная прибыль почти равнялась капиталу, от которого она произошла… Тверская мануфактура бумажных изделий, например, получила прибыли 10 миллионов при капитале в 6 миллионов. Товарищество латунного завода, распоряжаясь капиталом в 10 миллионов, нажило на нём прибыли почти 16 миллионов ‹…› и так далее…

– «Вот, – заключает автор, – кому на Руси жить хорошо». Пока Россия, «обобранная экономической и политической разрухой, ходит по земле босиком, её крупная промышленность в красных сапожках щеголяет. ‹…› Из затраченных государством на войну десятков миллиардов рублей более половины находится в распоряжении торгово-промышленного класса».

– Всё это, конечно, хорошо. Точнее, ничего хорошего, – задумчиво произнесла Анна, вертя в руках печатный листок. – Но здесь не сказано о чиновниках правительства, ни слова о наших банкирах, что вообще непонятно, ибо их участие в грабеже казны и населения видно невооружённым глазом.

– Это тебе сейчас понятно, после задушевных бесед с Ганецким и Ашбергом. А раньше? Да, вроде бы всё очевидно и лежит на поверхности, но пока в факты не ткнули носом, общественная слепота продолжит торжествовать. Кто-то не видит никакой связи финансистов с властью, кто-то видит, но считает её несущественной. А есть и те, кто всё прекрасно понимает, но молчит вполне осознанно… Ну как же газетчики будут писать про тех, кто является их хозяевами или кредиторами, имеет административную власть? Сейчас вся наша с тобой самодеятельность – только смальта для мозаики. Это всё ещё предстоит сложить и показать во взаимосвязи, и то не уверен, что поверят, во всяком случае сразу…

– Но каким образом ты её покажешь? У нас же нет своей газеты.

– Своей нет, но можно воспользоваться чужими. Есть, например, на просторах Отечества интересный и очень активный купец Иван Сытин. Тот, кто придумал отрывной календарь. «Русское слово» принадлежит как раз ему. Иван Дмитриевич издавал Пушкина, Толстого, Достоевского чаще и больше, чем все остальные книгоиздатели, вместе взятые, но ни разу не прочёл никого из них. Его личная необразованность доходит до курьёзов. Однажды он выкупил книгу у какого-то начинающего писателя, дважды с успехом напечатал её и только потом узнал, что жулик ему подсунул произведение Гоголя, выдав за своё… Идеальный носитель правильно вложенной в него информации… Но в нашей игре я бы не стал ставить на газеты. Слишком привычно, а потому уязвимо. Мы пойдём другим путём!

– Каким?

– В будущем убойную, пробивную силу приобретут короткие фильмы. Сейчас синематограф главным образом развлекает, а мы превратим его в отдельное и очень коварное средство донесения информации до широких масс, неграмотных, не привыкших читать, но охочих до развлечений и совершенно беззащитных перед правильно подаваемой движущейся картинкой. Поэтому первое, что мы сделаем после приезда в Петроград, откроем киностудию.

– А я полагала, что она нужна только для скрытного наблюдения и конспиративных встреч.

– И для этого тоже. Но и как фабрика по производству информационных бомб она нам очень сильно поможет. Наконец-то конфискованные у господина Фюрстенберга-Ганецкого деньги пойдут на добрые дела, хоть и не так, как он предполагал.

– Примете на службу?

– В первую очередь.

– В качестве кого?

– Должность главного редактора удовлетворит ваши амбиции, сударыня?

– Смотря что придётся редактировать и создавать.

– Прямо сейчас – ещё одну копию банкирских показаний.

– Третий раз? Я их уже наизусть помню.

– Мне просто нравится твой замечательный почерк, – улыбнулся Григорий.

– Только после ужина. У меня уже руки трясутся. Не знаю, от чего больше – от голода или от холода.

* * *

Паромчик отдал концы и, пуская чёрные клубы дыма из одинокой высокой трубы, гулко ухая паровой машиной, петлял между островами и островками Аландского архипелага по направлению к Або. Перебирая вилкой овощное соте и не скрывая улыбки, Анна с интересом разглядывала борьбу Григория со стерлядью.

– Ты урчишь, как кот, – наконец не выдержала она.

– Это неприлично?

– Жутко! Но мне нравится, потому что делаешь это очень искренне. Рыбные блюда, я заметила, твоя страсть. Почему?

– В двадцать первом веке люди сожрали всю нормальную рыбу, превратив её в деликатес. Ты не поверишь, но хорошие, качественные морские и речные продукты будут стоить дороже мяса. Представляешь?

– Нет. Но верю.

– Спасибо. А гурьевскую кашу, – Григорий с вожделением посмотрел на десерт, – вообще готовить разучатся. Считай, я только название её и помню.

– Тут я тебя разочарую, – дотронулась Анна пальчиком до тарелочки, слегка отстранив её от себя, – в этой каше гурьевское только название. Но обещаю: как только появится возможность, приготовлю тебе это блюдо по старинному рецепту моего дедушки.

– А ты умеешь готовить?

– Каждая девушка из приличной семьи должна уметь готовить.

– А что ещё должна уметь девушка из приличной семьи?

– О! – Анна хихикнула, прикрыв рукой губы. – Это очень длинная и грустная история, преподаваемая в гимназии и в институте.

– А мы сейчас никуда не торопимся. Дорога длинная.

– Ну хорошо, тогда слушай…

Анна отложила приборы и прикрыла глаза, вспоминая давно забытые уроки.

– Правила светской жизни и этикета из сборника советов и наставлений[115] гласят: первое – выходить на улицу без перчаток очень неприлично, и надевать их следует дома, так как надевать перчатки на улице не комильфо, как и завязывать ленты шляпы; второе – ложиться спать молодой женщине следует около часа ночи, в постели – перелистывать французский роман. Засыпая, ни о чём грустном, неприятном и тяжёлом не думать, в особенности об убийцах, нищих, мышах, пауках, привидениях, сиротах, страшных болезнях и пожарах. Следует помнить, что спокойная совесть – лучшее средство для спокойного отдыха. Видеть непристойные сны совершенно неприлично молодой даме. В подобном случае ей следует, отнюдь не увлекаясь любопытством, посмотреть, что будет дальше, немедленно проснуться и повернуться на другой бок.

– Потрясающе! – Распутин от удивления прекратил жевать. – Всего ожидал, но чтобы регламентировать сны! До такого даже в армии не додумались!

– Если бы только сны, – улыбнулась Анна, выныривая из своих девичьих воспоминаний. – Слушай дальше! Смех и слёзы светской красавицы должны быть красивы и изящны. Смех должен быть негромкий, но рассыпчатый. При плаче можно уронить не более трёх-четырёх слезинок и наблюдать, чтобы не испортить цвет лица.

– Кто редактор этого шедевра? – Григорий с трудом сдерживал смех. – Я хочу его расцеловать!

– Разговор светской красавицы ведётся на французском языке, – продолжала Анна. – Надо говорить так быстро и часто, чтобы издали казалось – горох сыплется. Если даже приходится говорить по-русски, то она должна не выговаривать звуки «р» и «л». Беседуя с мужчиной, особенно с холостым, барышня не должна смотреть своему визави в глаза. Следует сидеть, опустивши глазки, и только изредка вскидывать их на собеседника. Барышня вообще должна иметь вид невинный, но отнюдь не глупый…

– Краснеть барышня должна тоже строго по уставу?

– Она должна научиться краснеть по произволу, то есть тогда, когда это прилично. И не краснеть, когда это неприлично, например, если услышит что-нибудь двусмысленное. В таких случаях лучше всего делать так называемое деревянное лицо.

– О-бал-деть! – прокомментировал Григорий. – А какие ещё существуют запреты?

– В обществе не следует зевать. Это невежливо и неприлично. Если барышне неудержимо хочется зевнуть, то уж лучше выйти в другую комнату. Точно так же следует поступать, если захочется чихнуть.

– Фейспалм, – пробормотал Григорий, – добивайте, сударыня, не жалейте!

– Ни под каким видом не следует самой надевать себе в прихожей галоши! Если нет подходящего кавалера, то эту обязанность исполняет прислуга или в крайнем случае мамаша. В разговоре барышня не должна упоминать чёрта, акушерок, любовников, бородавки, кислую капусту, грибы, редьку, колбасу, хвост, нижнее белье, желудочно-кишечные заболевания, свиней, пиво, лысины, новорождённых детей и бандажи.

Анна перевела дух и требовательно посмотрела на Григория.

– Теперь ваша очередь рассказывать правила хорошего тона для барышни двадцать первого века, товарищ полковник.

– Это справедливо, – кивнул Распутин, промакивая рот салфеткой. – Сначала я перечислю всё, что помню, а потом отвечу на вопросы.

– Договорились!

– Итак, прилично не сообщать о важных событиях с помощью СМС, всегда отключать звук телефона в театре, библиотеке, кино или на лекции. Если вам не ответили после пятого гудка, следует положить трубку. Если вы звоните с незнакомого номера, произносите своё полное имя, чтобы человек не спрашивал: «Аня? Какая именно?» Нельзя обсуждать «на стене» своего друга или под его фотографиями темы, касающиеся вас двоих (для этого есть личные сообщения), использовать в общении Caps Lock (это всё равно, что кричать на собеседника), злоупотреблять хештегами (они придают постам захламлённый вид). Постить не больше пяти-шести снимков в день, если вы, к примеру, поехали в путешествие. Если вы добавляетесь к кому-то в друзья, следует написать, кто вы и почему это делаете.

– Ох! – только и произнесла Анна. – Я только что прослушала шараду с набором случайных слов… Даже вопрос задать не смогу… Но в любом случае мне кажется, что придерживаться правила не зевать при людях гораздо естественнее, чем разговаривать с другом на его стене! Я вот представила нас, сидящих на стене и обсуждающих правила хорошего тона…

– Должен повиниться, – широко улыбнулся Григорий, – я привёл перечень правил, связанных с неизвестными пока приборами мобильной связи, названных в будущем гаджетами.

– Так нечестно, – рассмеялась Анна. – Требую оглашения правил, регламентирующих обычные отношения. Или весь этикет в будущем касается только неизвестных мне гаджетов?

– Боюсь, что от всего этикета остались жалкие рудименты, – вздохнул Распутин. – Ну вот, например, руку для приветствия первым подаёт человек, которому представили незнакомца. Первой подаёт руку женщина мужчине, а старший – младшему. Перед рукопожатием мужчине следует снять перчатку. Каким бы ни был ваш статус, входя в помещение, здоровайтесь первым…

– Как славно! – обрадовалась Анна. – Хоть тут пока всё понятно.

– Продолжать?

– Конечно!

– Если вошедший подаёт руку сидящему, тому стоит встать: сидя руку не пожимают. Не здоровайтесь за руку через стол. Не отвечайте на приглашение в гости вопросом: «А кто ещё будет?» – это очень невежливо. Если к вам пришёл гость, выключите телевизор и отойдите от компьютера. Сперва покажите гостю, где можно помыть руки и привести себя в порядок, и только потом показывайте ему всё остальное. Если за столом все уже в сборе, следует приступать к трапезе только тогда, когда за стол сядет сам хозяин. В начале фуршета, когда все приветствуют друг друга, бокал с холодным напитком следует держать в левой руке, иначе ладонь станет холодной и влажной, что нежелательно при рукопожатии. Если вы уходите с приёма раньше всех, попрощайтесь только с хозяевами, иначе ваш уход может послужить для остальных гостей сигналом, что всем пора по домам.

– Слава богу! – выдохнула Анна.

– В каком смысле?

– Если исключить гаджеты, вы в остальном вполне нормальные и адекватные люди…

– Нормальные? – пробормотал Распутин, провалившись в воспоминания. – Насчёт нормальности и адекватности можно было бы поспорить… В каждой избушке свои погремушки. Но есть родимые пятна, не меняющиеся веками.

– Например?

– Публика, назвавшаяся элитой России, в двадцать первом веке ведёт себя так же, как и в начале двадцатого – ворует, вывозит награбленное на Запад, пресмыкается и лебезит перед англосаксами, купается в роскоши, презирает собственный народ, да ещё и фрондирует, изображая из себя революционеров, демонстрируя не только отсутствие здравого смысла, но даже атрофию инстинкта самосохранения. Удивительно! Обеспеченные люди… Недешёвое университетское образование… Наличие свободного времени… Все условия для неторопливого и скрупулёзного изучения событий, аналогий и тенденций. И полный провал при формировании причинно-следственных связей. Абсолютное забвение исторического опыта! Свалив сытно кормящее их государство в тысяча девятьсот семнадцатом и тысяча девятьсот девяносто первом году, элита получила совсем не то, что ожидала… История продемонстрировала это наглядно и очень жестоко, но у них почему-то не получается сопоставлять, анализировать и делать выводы! Прошло сто лет, а они так ничего и не поняли, ничему не научились…

– А чему они должны были научиться, по-твоему? Как можно требовать соблюдения морали и нравственности от тех, чьи принципы существования основаны на людоедских «выживает сильнейший» и «горе побеждённым»? С чего они вдруг станут совестливыми и справедливыми?

– Да я не питаю никаких иллюзий, – отмахнулся Григорий, – и вовсе не жду от олигархов непорочности и безгрешности. Но чёрт возьми! Когда же они поймут, что грабить Запад гораздо эффективнее, прибыльнее и, главное, безопаснее, чем воровать у собственной страны и обирать подмандатное население?

– Неожиданный поворот…

– Зато логичный. Скажу больше: удержание Запада в нищем, разобранном, недееспособном состоянии – единственный шанс России на спокойное существование без войн и катаклизмов. И в этой стратегии нет ничего нового. Тысячу лет Ватикан, а затем Лондон с Вашингтоном проповедовали её в отношении Востока. Пора бы накормить Запад его собственным блюдом.

– А если не получится?

– Тогда Россия будет обречена ходить по кругу от одной цивилизационной катастрофы к другой, каждый раз подпитывая «наших западных партнёров» своей плотью и кровью.

Анна замолчала, глядя на проплывающие за иллюминатором гранитные валуны. Казалось, протяни руку – и дотронешься до них.

Распутин отложил вилку с ножом. Есть расхотелось.

– Аня! Давай я попытаюсь тебя убедить, что в будущем не всё так плохо и безнадёжно.

– Попробуй! – Губы Ревельской тронула лёгкая улыбка.

– Женщины в двадцать первом веке в пятьдесят лет выглядят моложе, чем тридцатилетние в начале двадцатого века.

– Та-а-ак… – С лица Анны моментально слетела скорбная паутинка. – А вот с этого момента прошу поподробнее!.