Глава 14 · Бывших разведчиков не бывает

Страшные слова Распутина о мощи и глубине заговора, паутина которого оплела все ростки общества в России и за границей, ранили адмирала, будто гвозди, вбиваемые в голову. Он физически ощущал, как безжалостные факты разрывают плоть, превращают мысли в крутой кипяток, заливающий горючей смесью уши и глаза… Красная пелена опустилась, заслоняя пейзаж за окном. Непенин растворился в этом розовом вязком тумане. Он взмахнул руками, и устойчивое марево вокруг стало послушно расползаться, как ветхое полотно, а за ним открылся его родной город Петербург.

Во время войны адмирал так и не научился называть столицу Петроградом. Невообразимо яркий и контрастный в закатных лучах солнца, просвечивающего сквозь гюйсы и парадную расцветку боевых кораблей на рейде Невы, город лежал перед адмиралом как на ладони. Солнечные брызги стелились по ледяному покрову, взбирались на снежные крыши и упирались в массивную тёмно-синюю грозовую тучу, блестящую, будто полированную, неподвижно висевшую над городом Петра и флотом России. Внутри серой мглы происходило движение, её края то раздувались, то обмякали, как если бы в мешке из твёрдой тягучей материи барахталось невиданное, громадное существо.

Вдруг самый низ, обращённый к городу, разорвался, разошёлся рваными краями в разные стороны, и с неба полился ослепительный ярко-красный свет, плотный настолько, что, казалось, его можно потрогать руками. Багровый столб упёрся в брусчатку на Дворцовой площади, расплавил снег, мостовую, и в образовавшуюся дыру хлынула талая вода. Пурпурный протуберанец ширился, от него по земле потекли в разные стороны извилистые ручейки магмы, от которых поднимались вверх и упирались в небо багровые гейзеры. Городские улицы исчезали за полупрозрачными сполохами, как за ширмами. Неву и стоящие на ней боевые корабли, не снятые с якоря, заволокло стеной тумана…

На глазах адмирала красным ливнем смывало всю его жизнь, всё ценное и значимое, а он, оцепенев, ничегошеньки не мог сделать. Глубокая зловещая расщелина разделяла Непенина и столицу империи. Адриан Иванович стоял у края обрыва, а возле ног курился белёсый пар, поднимающийся из чрева земли.

– Говорят, что познать глубину бездны можно, лишь прыгнув в неё, – гулко раздался позади адмирала зычный командирский голос, – но я бы не советовал. Внутри нас тоже таятся бездна, космос и хаос.

Непенин обернулся. На узком гребне стоял офицер в совершенно незнакомой военной форме. Чёрный как смоль кожаный плащ, опоясанный ремнём, венчали малиновые петлицы с лавровой ветвью и золотые генеральские погоны. На фуражке с чёрным околышем и малиновым верхом горела пятиконечная рубиновая звезда, светящаяся изнутри. Непенин пытался, но не мог рассмотреть лицо генерала. Мешал взгляд незнакомца из-под козырька фуражки, слепящий, словно солнечный зайчик. Он беспощадно бил по глазам, заставляя щуриться и отворачиваться.

– Вас так огорчил рассказ Григория? – участливо спросил генерал. – Полноте, Адриан Иванович. Ничего нового он не мог вам рассказать… Так, несущественные детали. Вы всё прекрасно знали и раньше. И про взяточничество, и про шкурное кумовство, и про казнокрадство, и жуткую некомпетентность, за которую на фронте платили кровью… Мне ли рассказывать про высокородное чванство, бесившее вас при посещении штабов и великосветских раутов?

– Вы не понимаете! – сокрушённо махнул рукой Непенин и неожиданно присел на удивительно тёплый камень, устало опустив ноги с отвесной скалы. – Эти люди – опора трона! Благороднейшие, древнейшие фамилии! И они в заговоре с гешефтмахерами! Это же конец самодержавию, конец династии, а значит – конец России!

– Да вы, Адриан Иванович, мастер обобщать! – Генерал присел рядом с адмиралом, болтая над пропастью ногами, словно сидя на качелях. – Это что же, Россия у вас началась триста лет назад? А раньше? До Романовых? Неужто не было её, матушки? А куда же тогда деть Юрия Долгорукого и равноапостольного князя Владимира, Александра Невского и Дмитрия Донского? Куда прикажете отправить Минина и Пожарского?

Кстати, о последних. Ну-ка, вспомните обстоятельства их подвига! Ведь смута в России началась сразу после громогласных побед русского оружия! Были присоединены Казанское и Астраханское ханства, русские утвердились на Северном Кавказе, открыли пути в Сибирь. На службу к царю перешли донские, терские, волжские, яицкие, днепровские казаки. Государева армия разгромила Ливонский орден, Москве покорилась значительная часть Лифляндии. Русские корабли вышли на просторы Балтики. Русские полки громили литовцев и шведов, а московская дипломатия перессорила их между собой. Огромная татарско-турецкая армия полегла в битве при Молодях. Казалось, Россия вознеслась на вершину славы, не так ли?

Генерал подхватил щебёнку и небрежно швырнул её в молочную взвесь. Раздался мокрый шлепок. Камень подскочил, будто упал на что-то твёрдое, и лишь потом нехотя погрузился в туман.

– Все эти успехи крайне встревожили Европу, и в России один за другим стали возникать боярские заговоры, – продолжил он. – Их нити явно тянулись за границу, в вечный город, к папскому престолу. За Ватиканом тогда тоже стояли крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Саккетти, Барберини. На Тридентском соборе латинское духовенство разработало и приняло программу Контрреформации, наступления на иноверцев, спустив с цепи орден иезуитов – первую в мире профессиональную международную спецслужбу. Именно этим рыцарям плаща и кинжала сначала удалось убить сына Ивана Грозного, а потом и его самого…

Что вы удивляетесь? Вы тоже учили историю по картине Репина? Это как раз тот случай, когда гениальность художника затмила исторические факты. Ну да бог с ним. В данном случае важен результат. После филигранной операции, проведённой западными спецслужбами в симбиозе с банкирами, на Руси был совершён дворцовый переворот. Никто и оглянуться не успел, как в столице государства на трон уселся ставленник Запада. Практически все знатные бояре клялись ему в преданности, войска присягали полками, мещане – городами. Грабежи и погромы прокатились по всей Руси как пожар по сухой траве. Поля не засевали. Трупы с дорог, площадей не убирали, и их доедали одичавшие собаки.

Зато Европа рукоплескала! Когда отряды самозванца вступили на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она в точности, слово в слово, пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал во всех речах и воззваниях сам Лжедмитрий. В рекордные сроки это сочинение перевели с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, латынь и распространили по Европе баснословными для того времени тиражами.

А при варшавском дворе в те годы открыто провозглашалось, что Россия должна стать «польским Новым Светом». Покорение русской земли приравнивалось к испанскому завоеванию Америки. Русским отводилась судьба индейцев. Их требовалось перекрещивать и обращать в рабов. У вас аналогии не напрашиваются? Наверняка в то время многим чудилось, что Россия погибла и уже никогда не возродится. А вот поди ж ты!

– Вы очень интересный собеседник…

– Артём Аркадьевич. К вашим услугам.

– Да, спасибо, я запомню… Признаюсь, я действительно всё это знал, и про смуту в семнадцатом веке, и про нынешних небожителей у престола… Но знания не раскрывают мотивы столь самоубийственного поведения высшего сословия, не объясняют желание разрушить свой собственный дом и оказаться без крыши над головой…

– Во все времена проблемы на Руси начинались с желания элиты жить в соответствии с западными стандартами изобилия, без оглядки на отечественные возможности. И при Рюриковичах, и при Романовых. За одно лишь правление Екатерины Второй затраты дворян и купцов на роскошь выросли в три раза, а впереди маячил девятнадцатый век, названный публицистом Меньшиковым «столетием тревожно быстрого упадка народного благосостояния в России».

Вы читали Михаила Осиповича? Очень рекомендую! В тысяча девятьсот первом году он писал: «Желая иметь все те предметы роскоши и комфорта, которые так обычны на Западе, мы вынуждены отдавать ему не только излишки хлеба, но, как Индия, необходимые его запасы. Народ наш хронически недоедает и клонится к вырождению, и всё это для того, чтобы поддержать блеск европеизма, дать возможность небольшому слою идти нога в ногу с Европой»[124].

Понимаете ли, речь идёт об изъятии у народа не только прибавочного, но и доли необходимого продукта, как цены за жизнь части верхушки по стандартам буржуазного Запада. Что такое прибавочный и необходимый продукт, знаете? Нет? О марксистской теории пусть вам Гриша рассказывает. А я сейчас про другое – про роль личности в истории. Так вот, любезный мой адмирал! Судьба с появлением в ней Гриши подарила вам уникальный шанс, а уж воспользуетесь им или нет, зависит только от вас. В любом случае, с Непениным или без него, Россия перетерпит и эту, и любую другую смуту, выживет, возродится, как птица феникс из пепла, оставляя нам, грешным, решать – с кем мы, с Отечеством или без него? Причём решение человека быть «без России» самым загадочным образом приводит его в стан врагов России. Выбирайте, Адриан Иванович! Время не ждёт!

Генерал повернулся к Непенину, подмигнул и вдруг, коротко размахнувшись, залепил пощёчину.

Охнув и пошатнувшись от неожиданности, адмирал, наполнившись гневом, вскричал:

– Да что вы себе позволяете, милостивый сударь! – И открыл глаза.

Он лежал на диване. Вагон мерно покачивался на железнодорожных стыках. Напротив стояла Анна, испуганно вытаращив глаза, а чуть поодаль, у окна, с окровавленным полотенцем через плечо сидел Распутин.

– Аня, я же говорю, что проводить реанимационные мероприятия и шлёпать по щекам должна именно ты, – широко улыбаясь, заявил Григорий. – Если бы его высокопревосходительство очнулся, увидев перед собой мою физиономию, пришиб бы. Мне и до дуэли дожить не светило. В силу нашего разного социального статуса таковая вообще невозможна…

– Простите, Адриан Иванович, – пролепетала Анна, – я, наверно, перестаралась… Просто вы так долго не приходили в себя.

– Паяц! – проворчал Непенин, обращаясь к Распутину и оглядываясь вокруг. – Стало быть, мне всё это привиделось?

– Нет, всё было всамделишное, – щебетала Аня, сворачивая окровавленную простыню, – у вас случился гипертонический криз и, чтобы не было удара, Гриша… Григорий Ефимович немедленно решил произвести кровопускание, не дожидаясь помощи на ближайшей станции.

– К сожалению, как доктор я некоторое время буду недееспособен, – вздохнул Григорий. – Всё делала Аня.

Непенин видел, что правая рука Распутина перебинтована у запястья и висит на перевязи.

– Аня молодец. Крови не боится. Рука твёрдая. Надрез сделала уверенно. Нас обоих успешно перевязала. А я получил незабываемые впечатления. Не каждый день, знаете ли, дама в моём присутствии охаживает по щекам целого адмирала.

– Ты несносен, – фыркнула Анна.

– Я бы, конечно, предоставил вам возможность ещё отдохнуть, но, к сожалению, нам скоро выходить.

– А разве мы не в Петербург? – удивился Непенин. – Билеты ведь до конечной.

– Это маленькая уловка на случай, если кто-то телеграфирует из Гельсингфорса и нас попробуют перехватить на столичном вокзале. Нет, наш пункт назначения – Сестрорецк.

– Сестрорецк? Никак не ожидал. Вы решили посетить тамошний курорт? Так ведь не сезон.

– Курорт – это хорошо. Думаю, вам тоже не повредит, – кивнул Распутин. – Но меня в этом райском уголке больше привлекает уединённость, близость к Петербургу, возможность добраться до него по морю и по суше, местный оружейный завод и общий знакомый, активно зазывавший нас обоих погостить, когда будет оказия. Вот она и случилась.

– Намекаете на Алексея Ефимовича?

– На него. Нам для дальнейшей работы позарез нужна база в тихом месте, вдали от шума городского, но с хорошим транспортным сообщением. Генерал Вандам озаботился решением этой задачи. Благо у него после отставки времени свободного было достаточно.

– А вас не смущает, что вы возитесь с отставниками?

– Дорогой вы наш Адриан Иванович, – посерьёзнел Распутин, – бывших разведчиков не бывает.

* * *

Разница между прибытием поезда на столичный вокзал и провинциальный полустанок ощущается не только визуально. Большой город давит, прижимает к земле, заставляет принять его ритм и жёстко ему соответствовать. Выходя на перрон в столице, путешественник сразу видит собственную ничтожность. Вокруг столько важных персон, спешащих по неотложным делам! Даже сталкиваясь лоб в лоб с приезжими, они смотрят сквозь них вдаль, за горизонт, и собственная государственная значимость плещется в их глазах, переливается через край, низвергается чем-нибудь уничижительным – от издевательски-вежливого «Не соблаговолите ли пропустить?» и нейтрального «Посторонись!» до хамского «Ну что растопырился, словно на цистерне из Владивостока приехал? Вали с дороги!».

Даже лакеи и те преисполнены чувства особого, столичного достоинства, отчего напоминают индюков, неудачно скрещённых с попугаями. Сбивает с толку столичная суета. Мельтешение перед глазами, создаваемое праздными прохожими, повозками, курьерами, уличными торговцами, блюстителями порядка и лицами неясного социального происхождения, рождает стойкое желание забиться куда-нибудь в укромный уголок и переждать, когда этот дурдом хоть немного успокоится.

Совсем другое настроение у человека, выходящего на перрон провинциального полустанка. Здесь даже мухи летают медленнее, а частота, с которой дворник машет метлой, составляет малую толику от активных колебаний его столичного коллеги. Зато у пассажира создаётся благостное духоподъёмное чувство, будто именно его тут ждали, ждали и наконец-то дождались. Как минимум каждый приехавший становится объектом пристального любопытства, как максимум – мишенью всех известных в этой местности маркетинговых приёмов облегчения его кошелька. Но даже такое внимание всё равно радует, ибо быть в его центре всегда приятно.

Сегодня скромный полустанок Сестрорецка был не по сезону оживлён. В центре расположился духовой оркестр местных пожарных и небольшой, но ладный строй в военных мундирах. Редкие в это время года обитатели городка перешёптывались и подтягивались ближе, гадая, что за важную птицу занесло в их края.

Распутин с Непениным недоумевали, услышав звуки оркестра. Робко выглянув из вагона, они с удивлением оглядели ряд блестящих на солнце касок и духовых инструментов, переглянулись и сделали первый шаг на перрон.

– Ваше высокопревосходительство! – Чёткий натренированный голос профессионального военного прервал марш и заставил оглянуться. – В честь вашего прибытия, а также приезда нашего боевого товарища почётный караул отряда особого назначения атамана Пунина построен! Исполняющий обязанности командира отряда отставной штабс-капитан Ставский!