Глава 24 · На пороге неизбежного

– Чем кормят русских подданных царские газетчики? – поинтересовался Николаи, с наслаждением закуривая папиросу после чашечки ароматного кофе.

– «Русское слово» стращает жителей Петрограда, – охотно откликнулся адъютант, остзейский немец, закончивший до войны Ревельский университет. – Пишет: «Приближение конца измеряется теперь уже не месяцами, а неделями, может быть днями. Не сегодня завтра мы станем лицом к лицу с всеобщим и повсеместным кризисом всего: хлеба, мяса, рыбы, овощей. Необходим экстренный созыв чрезвычайного продовольственного совещания. Необходимо немедленно всенародно решить, что нам делать. Необходим какой-то патриотический подвиг, иначе мы погибнем!»[146]

– Газетчики призывают к чрезвычайной продовольственной диктатуре? Любопытно. Я-то думал, что только в Германии беда с провизией… Ну хорошо. А что они пишут про нас?

– Почти ничего, но зато целый разворот про войну в Америке…

– И во что на этот раз вляпались янки?

– На этот раз кто-то полез к ним…

По мере ознакомления с газетной статьёй Николаи покрывался лихорадочными пятнами. Адъютант, конечно, не мог знать о дружбе начальника с Адольфом фон Павенштедтом, старшим партнёром фирмы «Амсинк & Ко», находившейся под контролем корпорации «Америкэн Интернэшнл». Германский посол граф фон Берншторф считал Адольфа одним из наиболее уважаемых, «если не самым уважаемым имперским немцем в Нью-Йорке». Действительно, фон Павенштедт в течение многих лет был главным кассиром германской шпионской сети в этой стране.

Судя по количеству пропавших без вести и погибших на Бродвее, 120, в офисе фон Павенштедта творился ад. Николаи предстояло выяснить быстро и незаметно для окружающих, где находится слишком много знавший человек. Если предположить самое скверное и он попал в чужие руки, надо срочно обрывать нити, тянущиеся от него к непосредственным участникам германского шпионажа и другой не совсем законной деятельности в США – доктору Альберту, Карлу Хаймену, фон Ринтелену, фон Папену, графу Жаку Минотто, Паулю Боло-Паше и многим-многим другим. «А я в дороге и еду к тому, кто намекал на некоторые неприятности для дельцов с Уолл-стрит… Ничего себе неприятности!»

– Распутин гонит нас по флажкам, – прохрипел Николаи, не слушая адъютанта. – Этот проклятый русский, ничего не сообщая о своих планах, создаёт такие обстоятельства, что, хотим мы этого или нет, просто обязаны действовать в его интересах.

Адъютанты, не понимая, что так взволновало их начальника, вежливо замолчали. Пылкий, заботливый Дитрих бросился к походному саквояжу, и через минуту в руках у Николаи оказалась маленькая складная стопочка с его любимым французским коньяком. Откуда адъютант доставал это сокровище во время войны, оставалось загадкой, а Вальтер не особо интересовался. Достаточно было того, что обжигающе крепкий, вишнёвого цвета напиток действовал лучше любого седативного, проваливаясь влажным огнём в желудок и поднимаясь по венам тёплой успокаивающей волной.

– Где мы найдем нашего русского? – поинтересовался адъютант не столько ради любопытства, сколько для перевода разговора в отвлечённую плоскость.

– Его надо искать там, где сегодня вершатся дела империи, в царском дворце. – Запрокинув в рот последние капли алкоголя, Николаи протянул стопку помощнику, кивнув в знак благодарности. – Что насчёт дворцового этикета, господа офицеры? И выбросьте эту газету. Хватит на сегодня дурных известий!

* * *

Скомканный в колобок печатный листок, превратившийся в месиво букв и слов, полетел в угол, ударился о край урны и закатился под шкаф. Уильям Бойс Томпсон посмотрел на свои руки, испачканные типографской краской, брезгливо обтёр их о дорожный пиджак и с силой швырнул чемодан на широкую кровать.

«Господи! Господи! Что же делать? Всё бросать и возвращаться? Но как же тогда тут, в России? Все процессы запущены, все силы задействованы! Не остановить!» – стучало набатом в его голове.

В дверь гостиничного номера негромко, требовательно постучали.

– Кого там ещё чёрт принёс? – раздражённо прошипел директор ФРС, отпирая замок.

Лицо банкира, выглянувшее из-за двери, не успело вытянуться от удивления и широко открыть глаза, когда чья-то массивная ладонь заслонила собой всё пространство, пребольно впечатавшись в нос так, что лязгнули зубы. Тело директора ФРС легко откатилось на несколько метров, дверь закрылась, а над Уильямом склонилась хорошо знакомая физиономия сибирского мужика со всклокоченной бородой и такой же шевелюрой.

«Надо сделать вид, что ни слова не понимаю по-русски, – сверкнула спасительная мысль, – и как-то дать знать полиции…»

– Oh my! Look what the dog dug out! – пророкотал нежданный гость и, хорошо прицелившись, пнул лежащего финансиста.

У того спёрло дыхание и появилось непреодолимое желание забраться под шкаф или под кровать. Ужас обуял профессионального банкира больше не от боли, а от осознания, что этот сибирский неграмотный мужик общается с ним на правильном английском, хоть и с неприятным, лающим акцентом, но понятными, сочными, чисто американскими идиомами.

– Какого чёрта вам надо? – прокряхтел Уильям, пытаясь подняться на ноги.

– Вообще-то, – Распутин слегка прижал банкира коленом, из-за чего тот не смог закончить переход в вертикальное положение и остался стоять в постыдной позе на четвереньках, – придя в гости к ростовщику, полагается просить у него в долг или отсрочку по кредиту. Но у меня сегодня скверное настроение. Будем считать, что я начитался Фёдора нашего Михалыча и явился к вам в образе Раскольникова.

– Спаси… – только и успел крикнуть директор ФРС.

Пол с неимоверной скоростью приблизился к лицу, челюсть щёлкнула, прикусив язык, превратив конец фразы в мычание.

– Я не договорил, – невозмутимо продолжил мучитель. – Меня, в отличие от главного героя Достоевского, можно разжалобить, уговорить не доставать топор из широких штанин. Я согласен сохранить вам жизнь и даже какую-то видимость достоинства в обмен на оперативную информацию о контактах на территории России. Меня очень интересуют получатели ваших денег и обещания предоставить таковые, а равно отчёты о расходах на революцию. В частности, на что потрачены сто тысяч долларов, полученные второго января заводчиком Терещенко? С каким результатом? Только не надо говорить, что вы знать не знаете о финансовых операциях петроградского филиала National City Вank!

– Но я действительно не знаю их трансакции! – вскричал Томпсон, хлюпая разбитым носом.

– Жаль! – констатировал гость. – Тогда получается, что вы вообще ничего не знаете? Так?

– Так!

– Тогда будем прощаться. Только что созрела историческая необходимость нанести визит вышеупомянутому Терещенко и предложить ему не валять дурака, чтобы не повторить вашу судьбу.

– Какую судьбу? – живо поинтересовался банкир.

– Трагическую, разумеется! Узнав про эпидемию среди коллег на берегах Гудзона, вы так расстроились, что сиганули из окна своего номера, с четвёртого этажа гостиницы «Астория». Представляете заголовки газет с фотографией вашей физиономии, расплющенной о питерскую мостовую?!

Распутин скорчил рожу, демонстрируя гипотетическую посмертную маску.

Томпсон тихо выругался и вдруг почувствовал, как тело отрывается от пола и его волокут к оконному проёму.

– Погодите! – заверещал финансист. – Я же не сказал «нет»!

– Но вы и «да» не сказали, – меланхолично заметил гость, отдёргивая тяжёлые портьеры.

– Чёрт с вами! – переплюнул через губу директор ФРС. – Я расскажу всё, что знаю.

– Окей, – Распутин подтянул к своим глазам окровавленное лицо ростовщика, – дам вам шанс на жизнь, но предупреждаю: я тоже кое-что знаю и буду сравнивать свои данные с вашей информацией. Попытка меня надуть моментально аннулирует наше дружеское соглашение. Go ahead, Томпсон! И не кряхтите! Пора сеять разумное, доброе и вечное, а не то дерьмо, что из вас постоянно вываливается. Кому предназначались американские деньги? Кто и на что их тратил? Где хранятся отчёты о произведённых расходах? Соображайте быстро, у меня мало времени!

* * *

– Уважаемый Александр Гаврилович! – Сталин говорил мягко, совершая плавные движения, но глаза смотрели зло, упрямо, отчего вся его фигура излучала угрозу. – Во всём этом просто необходимо разобраться. Вот сами посудите. – Он небрежно похлопал ладонью по кипе мелко исписанной бумаги. – Ежемесячные взносы членов партии составляют в среднем рубль и пятьдесят копеек, а сама партия насчитывает двадцать пять тысяч человек. То есть в месяц в кассу поступает максимум тридцать восемь тысяч рублей. За два месяца нового, тысяча девятьсот семнадцатого года на жалованье работникам ЦК уже официально потрачено десять тысяч сто тридцать пять рублей, на орграсходы и канцелярские – восемнадцать тысяч девятьсот двадцать два рубля.

Заказали типографию для «Правды» за двести двадцать пять тысяч рублей, для наладки пришлось купить в рассрочку ротационную машину. Только на её установку потратили пятнадцать тысяч. Ещё купили автомобиль за шесть тысяч восемьсот пятьдесят рублей, уплатили за помещения три с половиной тысячи рублей. Купили бумаги на сорок тысяч[147]. Что за волшебство, Александр Гаврилович? Я, конечно, понимаю, что большевикам по плечу любые вершины. Но всё же хотелось бы получить какие-то внятные пояснения.

Вислые усы Шляпникова дрожали в свете тусклой лампочки, руки лежали на коленях и безжалостно мяли брючную ткань. Взгляд затравленно бегал от глаз вопрошающего на бумаги и обратно.

– Так ведь всё хорошо! – попытался съехать он на притворном бодрячке. – Задание ЦК выполнено. Всё подготовлено для улучшения пропаганды и агитации. К апрелю сможем издавать семнадцать ежедневных газет общим тиражом триста двадцать тысяч экземпляров. В Петрограде и Москве создана Красная гвардия. К лету она будет насчитывать в Питере двадцать тысяч, а в Москве десять тысяч бойцов.

– Да, я читал, – кивнул Сталин, – красногвардейцы получат четырнадцать рублей в сутки. Только вооружённый пролетариат будет обходиться ежемесячно в двенадцать миллионов шестьсот тысяч рублей. И это без стоимости оружия. Поэтому, товарищ Шляпников, – вдруг резко, с кавказским акцентом заговорил Сталин, – не заговаривайте мне зубы, они у меня пока не болят. Откуда взялись деньги?!

Шляпников перестал портить штаны, застыл и уставился в окно.

– Вам надо задать этот вопрос заграничному ЦК, – бесцветно ответил он и поёжился.

– Зачем же нам беспокоить заграничное ЦК, – усмехнулся Сталин, – если товарищ Шляпников сам недавно вернулся из-за границы? Судя по отчётам, вы были в Америке, два с половиной месяца провели в Нью-Йорке, неоднократно посещали редакцию газеты «Новое время» по адресу Бродвей, сто двадцать… Правда, в вашем отчёте говорится лишь о пятистах долларах, вырученных от продажи книг… Но, возможно, было ещё что-то, о чём я не знаю?

– Повторяю, – набычился Шляпников, – вам надо задавать вопросы лично Ленину.

– Я задам, – Сталин резко встал и навис над партийным соратником, – я обязательно задам. Но пока этого не произошло, у вас, товарищ Шляпников, есть шанс поговорить со мной по душам, как со старым, преданным делу революционером, и честно рассказать, на каких условиях они финансируют нашу партию? Что требуют взамен? Ведь бесплатным бывает только сыр в мышеловке, не так ли? Почему они это делают?

– Кто «они»?

– Томпсоны, Морганы, Рокфеллеры, Перкинсы, Райаны, Вандерлипы, Дэвисоны… Что им от нас надо? Какие условия были поставлены? Вы молчите, потому что не знаете, или потому что не имеете права говорить?

– А ты откуда знаешь?! – со злостью вырвалось у Шляпникова…

– Значит, правда, – констатировал Сталин, и в его глазах засверкал торжествующий салют.

Раздался короткий стук, приоткрылась дверь, и в щёлочку просунулось щекастое девичье лицо.

– Иосиф Виссарионович, почта из Стокгольма…

– Подумайте, товарищ Шляпников, не торопитесь, – усмехнулся Сталин, выходя из комнаты. – Только хорошо думайте, чтобы не ошибиться.

Он торопливо вскрыл пакет, пробежался по списку приложенных статей, быстро найдя нужное, стал читать. Шумная квартира погрузилась в тишину, и, если бы не ходики на стене, неутомимо отщёлкивающие секунды, можно было подумать, что уши заложило непроницаемой ватой.

Сталин прочитал найденный текст медленно, вникая в технические детали, вскинул голову на девушку.

– Как звать тебя, красавица?

– Надя… Надежда, – потупилась дочь хозяина явочной квартиры.

– Какое сегодня число?

– Пока двадцатое, через час будет двадцать первое.

– Это что ж получается… Разговор у нас состоялся пятнадцатого, а Ленин выступал семнадцатого, – размышлял Сталин. – Скажите, Наденька, может ли человек угадать, что скажет другой человек через два дня, если лично с ним не знаком и находится на расстоянии тысячи вёрст от него… Не знаете? Вот и я не знаю… А надо бы…

* * *

Гостиница «Астория», несмотря на имидж фешенебельной и гламурной, никогда не претендовала на изящество, имея экстерьер строительного кирпича неправильной формы, небрежно брошенного и забытого у Исаакиевского собора. Перепрофилированная во время Первой мировой в военную, она наконец привела в соответствие внешнюю форму и внутреннее содержание: обилие военных мундиров хоть как-то оправдывало неуклюжие внешние очертания, больше напоминающие фортификационное сооружение, нежели гражданский объект.

Среди снующих вверх-вниз офицеров, грохочущих по ступенькам саблями и звенящими шпорами, нацепленными больше для форса, чем в силу необходимости, Распутин в поддёвке и шубе выглядел белой вороной среди серо-зелёных воробьёв и ругал себя за непредусмотрительность. Пока офицеры отряда особой важности под руки вели размягчённого банкира по чёрной лестнице в малую приёмную, а охочий до техники Серёга фон дер Лауниц готовил кинокамеры и свет, Григорий решил быстренько проскочить через холл на выход, где его ждал автомобиль для поездки на следующую встречу.

– Григорий Ефимович! Григорий Ефимович! Разрешите на минуточку! – раздалось за спиной, когда до спасительных дверей оставалось несколько шагов.

«Твою ж мать!» – выразился про себя Распутин, останавливаясь и оборачиваясь всем телом, чтобы быстро и доходчиво пояснить, как ему некогда. Но, узнав окликнувшего, Григорий изменил намерение.

– Евгений Сергеевич? – удивлённо произнёс он, рассматривая запыхавшегося Боткина. – Вот уж не думал не гадал, что смогу быть вам интересен. Во время нашей последней встречи вы были… как бы это сказать помягче, не сильно рады моему появлению.

– Да, он самый, – отдышавшись, ответил лейб-медик, – встречал коллегу с Северо-Западного фронта, а тут вы… Вот и решил побеспокоить…

– Евгений Сергеевич, – воровато оглядываясь по сторонам, перебил доктора Распутин, – я отвечу на любые ваши вопросы, но сейчас я несколько занят и должен идти.

– Я с вами! Я провожу! – торопливо произнёс Боткин. – Даже не думал, что вас будет так трудно найти. В своей квартире вы не появляетесь, ваша семья не в курсе…

– Пойдёмте, – мгновение поколебавшись, кивнул Распутин и направился к выходу. – У меня есть десять минут, и, если вы не против, что во время беседы я буду переодеваться… Следуйте за мной.

Смутившись и не понимая, зачем и как можно переодеваться на улице, доктор прошёл за Григорием, недоверчиво остановился перед вороным кадиллаком, удивился, однако виду не подал и послушно залез после приглашения в просторный, обитый бархатом салон.

– Итак, Евгений Сергеевич, – скидывая лисью шубу и купеческую поддёвку, пробубнил Распутин, – я внимательно вас слушаю.

– Наследник болен… – начал было Боткин и открыл рот, увидев, как вслед за одеждой на сиденье падают косматый парик и накладная борода, а поверх кабацкой рубахи его собеседник натягивает полувоенный френч, накидывает шинель и водружает на голову военную фуражку…

– Этого не может быть! – пробормотал Боткин, глядя на преображённого Распутина.

– Чего конкретно? – поинтересовался Григорий, застёгивая воротник.

– Крестьянина можно побрить, постричь, переодеть… Но это характерное движение, которым вы поправляли фуражку на голове, причём абсолютно автоматически… Этот жест трудно имитировать… Так делают те, кто долго носил мундир…

– Что с наследником? – прервал лейб-медика Распутин.

– Гематома, – моментально переключился Боткин на выполнение служебных обязанностей, – температура, боли. Всё как обычно… Прослушав вашу экспресс-лекцию про аскорбиновую кислоту, познакомившись с практикой обработки ран, я подумал, что, может быть…

– Нет, Евгений Сергеевич, – с сожалением покачал головой Григорий, – ни я, ни кто-либо другой на этой планете не способен излечивать гемофилию, ни сейчас, ни в обозримом будущем. Единственным способом облегчения страданий может быть регулярное переливание здоровой крови с нормальной свёртываемостью… Но сегодня эта несложная манипуляция – русская рулетка с двумя патронами в барабане…

– Почему?

– Специалисты уже знают, что кровь делится на группы, но пока не в курсе, что кроме групп существует ещё так называемый резус-фактор…

– Что это за зверь?

От былого высокомерия Боткина не осталось и следа. Он смотрел на Распутина с изумлением и почтением, как турист на статую Будды.

– Это белок, находящийся на поверхности эритроцитов. Примерно у восьмидесяти пяти процентов населения земли эритроциты несут антиген, называемый резус-фактором, о таких людях говорят, что они резус-положительны. Остальная часть населения лишена этого антигена, то есть они резус-отрицательны. При переливании крови от человека, обладающего антигеном к человеку, не имеющему его, происходит конфликт по резус-фактору. Но если при конфликте по группе крови разрушение эритроцитов происходит сразу, то при конфликте по резус-фактору при первом переливании гемолиза не бывает.

Первый контакт с антигеном приводит лишь к сенсибилизации реципиента, его организм вырабатывает специфические антитела, и чувствительность повышается. А вот если антиген попадает в кровь человека с отрицательным резус-фактором повторно, организм начинает реагировать на проникновение чужеродного агента: эритроциты слипаются внутри сосудов и разрушаются. Человек чувствует стеснение в груди, затруднённость дыхания, боли в области поясницы. Понижается артериальное давление, развивается острая почечная недостаточность, гемолитический шок… Рассказываю так подробно, чтобы вы смогли идентифицировать эту проблему при переливании крови в госпиталях. Главной же бедой на сегодня является полное отсутствие возможности выявить носителей указанного антигена и отобрать доноров по этому параметру…

– Мне даже страшно спросить про источник вашей осведомлённости, – тихо произнёс Боткин, глядя в пол, – но я убедился в правдоподобности ваших предсказаний, поэтому…

– Вы хотите знать, как помочь выжить вашему августейшему пациенту? – перебил врача Распутин, нетерпеливо взглянув на часы. – Мой совет – хватайте в охапку его и девчонок и уезжайте как можно дальше отсюда. Инкогнито. Бегите сами и помогите бежать им. Здесь обеспечить их безопасность невозможно. Слишком много лиц, кровно заинтересованных в уничтожении фамилии, слишком большие деньги стоят на кону и поздно принимать какие-то другие меры.

– Вам надо сказать это государю, – твердо произнёс лейб-медик, упёршись взглядом в Распутина.

– Зачем? – удивился Григорий. – Что нового я добавлю к тому, что знает уже каждая питерская мышь? Царь не ведает, что на него открыта охота? Полноте! Это было понятно ещё с момента знаменитого выстрела из пушки Петропавловской крепости в январе тысяча девятьсот пятого…[148]

– Может, и знает, но ему не хватает толчка, чтобы решиться на радикальные действия…

– Дорогой Евгений Сергеевич, – Распутин посмотрел на лейб-медика с сочувствием и грустью, – не пытайтесь спасти одержимых суицидом, они всё равно не будут вам благодарны. Сосредоточьтесь на тех, кто может пострадать безвинно. Честное слово, это более продуктивно и богоугодно.

– Вам всё равно придётся встретиться с государем, – тихо повторил Боткин.