Глава 28 · Обратная сторона медали

21 января 1917 года из шотландского Обока в порт Романов, позже переименованный в Мурманск, на крейсере Kildonan Castle отправилась представительная делегация союзников по Антанте. Неформальным безусловным лидером международного дипломатического табуна являлся Альфред Милнер – «великий колониальный проконсул», любимый ученик учредителя тайной организации «Круглый стол» Сесила Родса, представитель Ротшильда и партнёр лорда Бальфура, страстно мечтающий колонизировать Россию, превратив её во вторую Индию. Кроме Милнера в британскую группу входили ещё шесть генералов, в том числе эксперт по финансовым вопросам лорд Ревелсток и эксперт по вопросам вооружения сэр Уолтер Лейтон.

В состав французской части делегации во главе с министром колоний Думергом вошли два генерала, один из них весьма известный – Ноэль де Кастельно; в итальянскую – сеньор Шалойя, маркиз Карлотти и генерал Руджиери. Всего в объединённой делегации было представлено более сорока человек, имеющих опыт работы в доминионах. Россия обещала стать очень большой колонией.

Цель переговоров – координация военных усилий и согласование поставок вооружения. Необъявленной, главной задачей визита являлся генеральный смотр заговорщиков-компрадоров, готовых ради личного приглашения в «белые сахибы» кинуть к ногам представителей западной цивилизации «эту варварскую страну».

Проявляя чудеса сноровки и гибкости спины, отталкивая друг друга локтями, наушничая и интригуя, великие князья России, штабные генералы русской армии, думские лидеры кадетов и октябристов через британского посла Бьюкенена и напрямую убеждали англичан в собственной преданности, обещали революционные изменения в случае прихода к власти, клялись обеспечить лучшие условия существования «нашим западным партнёрам» на подмандатной территории, божились закрыть глаза на разграбление и способствовать разорению Отечества иностранными корпорациями, предоставить иммунитет частным лицам от любых преследований «большого брата». Неприкасаемый статус Бога, естественный для англосаксов в британских колониях, должен был стать основой социальной пирамиды «обновлённой демократической России».

Высокая делегация надеялась определить, на кого следует сделать главную ставку, а кого пустить в пристяжные, кто из легиона национальных предателей больше всего подходит на роль выставочного правящего «петрушки», определить дату и дать отмашку на начало переворота, как пристроить остальных, чтобы от обиды не вредили и фрондировали. Дел невпроворот.

Сразу по прибытии в порт Романов гости ужаснулись: присланное из Англии вооружение, доставляемое с огромным риском через минные поля под угрозой нападения германских рейдеров и подводных лодок, мокло под дождём и снегом. «Тысячи тонн снаряжения были свалены в доках и на набережной, и не чувствовалось никакой надежды, что их вскоре отправят дальше…» – написал в своем дневнике Милнер, забыв добавить, что это было дело рук тех, кто ел с ладони британцев последние три года.

Специальный поезд, на котором делегацию везли в Петроград, шёл не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, позволяя по дороге произвести рекогносцировку и военную топографию местности. Путешествие заняло три дня. Прибыли в столицу утром 29 января, детально распределив роли, согласовав планы работы и примерно вычислив предполагаемый результат.

Тридцать первого января Николай II принял в Царском Селе всю делегацию. Милнер вручил царю два письма от Георга V, а вдовствующей императрице Марии Фёдоровне – письмо от её сестры Александры, жены английского монарха. Ещё через два дня проконсул получил личную аудиенцию и обедал с императором и императрицей. После этой встречи Милнер сказал Вильсону, второму по положению члену британской делегации: «Император и императрица, хотя держались очень любезно, но совершенно отчётливо дали понять, что не потерпят никакого обсуждения российской внутренней политики».

Николай II и Александра Фёдоровна не подозревали, что никто из англосаксов с не собирается что-либо с ними обсуждать. Венценосные особы были осмотрены, «взвешены», признаны негодными и списаны. Осталось только грамотно утилизировать.

Конференция союзников открылась 1 февраля в Круглом зале Мариинского дворца. Работа продолжалась три недели, до 21 февраля – ровно столько, чтобы успеть встретиться со всеми туземными заговорщиками, согласовать с ними план и ход переворота, проинспектировать готовность провокаторов и боевых террористических групп, условиться об оперативной связи и действиях в непредвиденной ситуации.

Генерал Вильсон и сопровождающие его офицеры разведки за это время посетили в Пскове ставку генерала Рузского, заехали в Минск к генералу Эверту. Затем вместе с Милнером прокатились в Москву, проинспектировали революционные настроения купечества и чиновничества. Ключевой встречей была беседа с князем Львовым. «Высокие европейские лица» вручили потомку Рюрика «ярлык на княжение», согласившись признать его главой «народного правительства» после свержения «кровавого душителя свободы и демократии Николая II».

Памятуя о трагедии миссии Китченера, отъезд делегации держали в секрете. Всем пришлось пожертвовать своими ботинками, оставив их у дверей гостиничных номеров, чтобы создать впечатление, будто их владельцы ещё квартируют. Обратно в порт Романов поезд шёл быстрее, утомлённые делегаты устали друг от друга и сидели в своих купе, желая как можно быстрее покинуть страну, только что подожжённую по их великодержавному повелению. Из купе все без лишних проволочек быстро перегрузились в каюты крейсера и снова затихли, прислушиваясь к дрожащему от нетерпения чреву корабля и плеску холодных зимних волн за бортом.

Милнер снял верхнюю одежду и заказал кофе. Положив на маленький столик «Отчёт о миссии в Россию», открыл первую часть – «Заметки о политической ситуации», начинающуюся с главного вывода: «Правда заключается в том, что широкие задачи и цели союзников в войне несовместимы с идеями, лежащими в основе системы управления в России. Наиболее правильным и логичным, с точки зрения британских интересов, будет следующая форма правления в этих северных колониях…»[160]

Резкие, отрывистые команды, прозвучавшие снаружи, и топот ног по трапам отвлекли проконсула от чтения документа, заставили отложить его и подойти к иллюминатору. Он прилип к круглому кусочку чёрного северного неба и скорее почувствовал, чем увидел, как около борта крейсера, идущего самым малым ходом, взвился многометровый гейзер, а по корпусу трижды ударили гигантским молотом.

Получив сразу три смертельные раны, корабль охнул, извергнув пар из разорванных котлов, застонал ломающимися шпангоутами, изогнулся и завалился набок, как падает на землю бизон, поражённый крупной картечью охотника. Ледяная вода Баренцева моря аккуратно и цепко обняла рваную броню своими чёрными руками, не оставив пассажирам ни единого шанса на спасение.

– Убрать перископ! Боцман! Ныряем на тридцать, – коротко скомандовал Мессер, складывая отполированные ручки прибора, и добавил, обращаясь к Непенину: – Всё в порядке, Адриан Иванович.

– Теперь следует озаботиться нашим алиби, – подкрутил адмирал висячие усы.

– Не извольте беспокоиться, – заговорщицки улыбнулся Мессер. – На ходовые испытания вышли невооружёнными, топлива взяли в обрез… Нашу встречу с каким-то американским пароходом можно считать случайной. Да кто его видел? И вообще, нас здесь нет!

* * *

В это же время в Петрограде

Вплоть до начала XX века в этой части города ютились остатки полей и огородов, расположенных сразу за дальней оградой Новодевичьего кладбища. Здесь, на участке № 11, в правой стороне Черниговской улицы, по соседству с мыловаренным заводом Жукова, купец 1-й гильдии и потомственный почётный гражданин Иван Сергеевич Растеряев открыл своё дело. К 1917 году растеряевские склады стали столичной достопримечательностью, солидными и внушительными по объёму переваливаемых грузов и по удобству доставки товаров до покупателя. С одной стороны к складам подходили железнодорожные пути, с другой – примыкала ветка грузовых городских трамваев.

В дополнение к погрузке и разгрузке с приёмом товаров на ответственное хранение склады Растеряева предоставляли комплекс сопутствующих услуг, включая получение и отправку грузов по всей сети железных дорог России, а также посредничество в получении ссуд в банках Петрограда под залог товаров на складах Растеряева. Позже эти склады назовут Бадаевскими. В историю они попадут как зловещий символ голодающего Ленинграда. Но в 1917-м – это успешное частное прибыльное предприятие, куда торопился после очередной встречи с послом Британии Бьюкененом один из главных кассиров февральского заговора.

Страстный балетоман и меценат, владелец роскошной 127-метровой яхты, самой большой по тем временам, и второго по величине синего бриллианта в сорок три карата, Михаил Терещенко обладал баснословным личным состоянием – семьдесят миллионов золотых рублей.

На первый взгляд, царское самодержавие ничем ему лично не мешало и ни в чём не препятствовало, за исключением одного очень важного «но»: несмотря на свои миллионы, Терещенко и подобные ему банкиры, промышленники и крупные торговцы не могли получить в России власть. А Терещенко вожделел власти, как прыщавый гимназист – недоступную приму-балерину с рекламной афиши. Для тридцатилетнего мужчины это была не аллегория. Он настойчиво подкатывал к Матильде Кшесинской, но та принципиально отдавала предпочтение исключительно царской семье, порождая у молодого миллионера жуткий комплекс социальной неполноценности, к которой примешивалась изрядная толика национальной. Так тоже бывает.

При всей своей интегрированности в дела Российской империи, малороссийский купец Терещенко был одним из тех, кто разделял мнение, что «москали зъилы наше сало». Зарабатывая в России миллионы, он искренне ненавидел эту страну и желал её скорейшего перехода под полный контроль «цивилизованной Европы». Наверно, именно поэтому дочь английского посла писала о нём: «Он олицетворяет не Россию и революционеров-нигилистов, не распущенных аристократов, а ту прекрасную, единую Россию, с которой всегда будет моё сердце».

Любовь англосаксов дорого обойдётся несостоявшемуся самостийнику. Всего через несколько лет после эмиграции «цивилизованные европейцы» отсудят у него и яхту, и виллу в Каннах, и всё, что осталось за пределами России, пустив по миру в буквальном смысле слова. Но это будет позже, а с началом Первой мировой войны Терещенко становится товарищем председателя Центрального и главой Киевского военно-промышленного комитетов. В его руках всё военное обеспечение Юго-Западного фронта.

Сколько было присвоено щирым снабженцем, сколько солдатской крови обращено в звонкую монету – история умалчивает. Девиз «Воруй, пока молодой!» так упоительно нёс Мишу по волнам больших банковских афёр, что к 1917-му перед миллионщиком во весь рост встал неприятный факт: если не снести действующую власть, она рано или поздно снесёт его прибыльный интендантский бизнес вместе с головой. Попадётся въедливый ревизор, пойдёт по цепочке и… Любое мало-мальски независимое расследование деятельности Киевского военно-промышленного комитета гарантированно закончится для купца виселицей.

Эти грустные обстоятельства сделали Михаила Ивановича столь горячим революционером, что он заявил своему личному другу Керенскому: «Если бы в России нашлись силы, готовые сокрушить самодержавие, я смог бы оплатить смену власти в одиночку». Дело было в сентябре 1916 года, а 1 ноября депутат от кадетов Павел Милюков с думской трибуны произнёс спич, обличавший премьера Штюрмера вкупе с императрицей Александрой Фёдоровной в государственной измене и подготовке сепаратного мира с Германией. Связка «труда» и капитала заработала.

Малороссийский олигарх, пользуясь бессрочными беспроцентными кредитами щедрых американских банкиров, достойно оплачивал лояльность депутатов и газетных редакторов, высокопоставленных военных и представителей императорского дома. К февралю 1917 года либеральный блок кадетов и октябристов контролировал всю Государственную думу, большую часть прессы, а также влиятельные общественные организации, такие как Всероссийский земский союз и Центральный военно-промышленный комитет.

Ряды заговорщиков пополнили фабрикант Павел Рябушинский, председатель Госдумы Михаил Родзянко, министр иностранных дел Сергей Сазонов. Штаб-квартира заговора открыто переехала в посольство Британии, а посол Бьюкенен, не таясь, давал туземцам советы, больше похожие на приказы, рассказывая, как ловчее организовать волнение масс, взбаламутить и напугать общественность, вывести на улицы людей и сковырнуть ненавистное самодержавие.

На растеряевские склады Терещенко отправился по распоряжению посла Британии лично – проконтролировать отправку доставленного в Петроград хлеба подальше от города, рассредоточить его запасы на станциях и полустанках между Москвой и столицей. Агитаторы, хотя правильнее назвать их провокаторами, пустили слух, что хлеба в городе нет, выдавать будут не больше фунта на нос. Фунт – четыреста граммов. Вроде бы немало даже для бедных, ведь в домах были ещё каша, картошка, квашеная капуста, соленья-варенья. Но народ понимал, что фунтовая норма – начало голода, а в России его издавна боялись…

Люди слухам поверили. Осталось подкрепить страх демонстрацией пустых складов. Тогда загомонят сотни, потом – тысячи, ощетинится весь Петроград. «Для зарождения паники нужен только критический минимум слухов, – подбадривал посол Бьюкенен олигарха. – Только от одного сообщения, что будут продавать по фунту в день на человека, рабочие окраины запаникуют больше, чем от всей предыдущей революционной пропаганды».

На хлебных складах этой ночью было не протолкнуться.

– Где взял работников? – указал глазами Терещенко на быстро снующих, как муравьи, грузчиков.

– Отовсюду, – ответил управляющий, – заводы стоят, народ дурью мается. Днём дрыхнут или по митингам шатаются, а ночью можно и подзаработать. Платите вы щедро, да и приварок мучной как нельзя кстати… Своими силами мы бы и за неделю не управились…

– Добро, – кивнул промышленник, проходя в контору, – давай показывай, сколько чего погрузили, куда отправили…

– И нам тоже покажите, – неожиданно потребовал какой-то мужичок в картузе мастерового и шикарной дорогой кожаной куртке, густо посыпанной мучной пудрой, и бесцеремонно протиснулся между охранниками Терещенко.

– Да как ты смеешь, морда! – возопил управляющий и вдруг на полуслове замолк, словно кто-то выключил звук. Он застыл немым изваянием, тихо и грузно сползая на пол, словно устал и решил прямо здесь отдохнуть.

Сам момент удара Терещенко не заметил, встретившись с глазами незваного гостя, и ему показалось, что он очень хорошо знает этот глубокий, ясный взгляд, только помнит его совсем другим – сальным и кротким. Промышленник повёл бровью, и от дверей к возмутителю хозяйского спокойствия рванулись оба охранника. Их суммарный вес в три раза превосходил массу нарушителя, а размер кулаков превышал его голову. Исход схватки казался предрешённым.

Терещенко открыл рот, чтобы сказать что-нибудь обидное, но так и замер, заметив, что гость не пытается увернуться и избежать контакта с его мордоворотами, а смотрит сквозь заводчика. Он противно ухмылялся, расправив плечи, никак не реагируя на то, что мощная рука одного из охранников обхватывает его сзади, зажимая горло в сгибе локтя.

А потом глаза незваного гостя вспыхнули, он сделал короткое скручивающее движение корпусом, приседая на одно колено. Локоть смачно врезался в пах охранника, отчего тот подпрыгнул и буквально завис в воздухе на мгновение. Схватив здоровяка за предплечье и кисть руки, коварный визитёр с силой дёрнул его вперёд, заботливо подставив плечо. Оторвавшись от земли и пролетев пару шагов, охранник врезался в Терещенко, сбив его с ног и навалившись на босса всей своей массой.

Второй охранник, передвигаясь вслед за первым, шумно выдохнул, поймав голенью удар сапогом, потерял равновесие и способность опираться на правую ногу. Сделав по инерции два семенящих шага, он приземлился на своего коллегу, добавив тому неприятных ощущений этого вечера.

– Кто вы такой, чёрт вас побери?! Я вызову полицию! – вскричал Терещенко, барахтаясь под своими амбалами.

– Это какую полицию? – насмешливо спросил гость. – Которую вы со своими подельниками решили разгромить и вырезать на следующей неделе? Ну, вызывайте! Им будет крайне интересно узнать о вашем трепетном участии в их судьбе.

– Что вам нужно? – Терещенко выбрался из-под скулящих и завывающих тел.

– Доверенность на управление хлебными запасами и чистосердечное признание, – не меняя выражения лица, ответил гость, – с цифрами и фамилиями. Сразу скажу, что нам известно настолько много, что вы вряд ли удивите нас новостями. Просто хочется получить информацию из первых рук, без маклеров и сутенёров.

Говоря это, гость спокойно, по-деловому подошёл к поднявшемуся на карачки управляющему и коротким быстром ударом в шею отправил его в глубокий нокаут, заставив промышленника вздрогнуть.

– Вы разбойник! Тать с большой дороги! Ничего вы от меня не получите!

– Ответ неверный. – Гость подошёл к Терещенко, охлопал его карманы, быстро выдернул браунинг, схватил промышленника за грудки и одним движением посадил на конторский стул. – Речь идёт только о том, насколько видоизменённым вы согласитесь сотрудничать. Не более того…

Гость приблизил к заводчику свои ледяные глаза, обдав горячим дыханием, зафиксировал на лице сардоническую улыбку и бросил отрывистую команду кому-то в коридор:

– Потапов! Полевой телефон! Живо!

* * *

Сталин с Распутиным вышли из заводоуправления через час, держа в руках доверенность от имени Терещенко на управление всеми хлебными активами. Бледного, трясущегося заводчика и его управляющего пунинский спецназ засунул в тарантас и увёз на базу. Будущий генсек не спеша закурил, глядя, как скрывается за поворотом автомашина, как рабочие перемещают мешки с зерном обратно из вагонов на склад. В тусклом свете фонарей на рукавах тужурок еле выделялись кумачовые повязки.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, – поблагодарил его Распутин. – Если бы не ваши гвардейцы, у нас бы ноги разъехались. Разгружать такую прорву хлеба…

– Одно дело делаем, – философски прокомментировал Сталин и продолжил, не глядя на собеседника: – Большевики отрицают допросы с пристрастием, пытки и другие пережитки царского самодержавия даже по отношению к классовому врагу. Неужто нельзя было как-то по-другому?

Григорий удивлённо посмотрел на Сталина и, грустно вздохнув, виновато улыбнулся.

– Ну какие же это пытки, Иосиф Виссарионович? Это скорее демонстрационный ролик тех адовых мук, на которые обрекают себя несчастные, нарушая библейские заповеди «не убий» и «не укради». На душеспасительные беседы времени у нас нет, а грамота, позволяющая послать за хлебом рабочие отряды, есть. Это главное. Всё остальное второстепенно.

– В нашей партии меня считают циничным рационалистом, – Сталин бросил на землю и затоптал окурок, – но вижу, что я – пылкий эмоциональный юноша в сравнении с вами.

– Это ненадолго, – вздохнул Распутин. – Революция и жизнь после неё быстро избавят вас от неоправданных иллюзий и избыточного гуманизма. А пока – командуйте, Иосиф Виссарионович! Отправляйте продотряды по выявленным адресам. Петрограду нужны хлеб и организация, способная взвалить на себя бремя борьбы с анархией и развалом государства…

– А вы?

– А мне предстоит вечер встречи с иностранными друзьями. Хочу потренироваться в английском произношении и правильном употреблении simple, perfect и perfect continuous. А потом – на станцию Дно, что в двух сотнях вёрст от Питера.

– Там тоже хлеб?

– Туда перемещается центр отечественного законотворчества. Хочу взять автографы у исторических персон, пока их подписи хоть что-нибудь значат.