Глава 37 · Армию в обиду не дадим!

Военный атташе при русской армии полковник Нокс в конце 1916 года послал в Лондон обстоятельную оценку потерь и военных возможностей России:

В войне убито уже более миллиона русских солдат. Ещё два миллиона находятся в плену. Полмиллиона раненых заполняют госпитали. Полтора миллиона либо в долгосрочном отпуске, либо освобождены от несения воинской службы. Миллион солдат дезертировал. За время войны в России успели смениться три Верховных главнокомандующих, несколько раз менялись командующие всех пяти фронтов и четырнадцати армий. С начала войны в пехотных частях сменилось от трёхсот до пятисот процентов офицеров…

Сосредоточившись на численных показателях, полковник обошёл вниманием моральную составляющую, не описал боевой дух армии, а там дела обстояли ещё плачевнее.

Вот как писал генерал Деникин:

…Народ подымался на войну покорно, но без всякого воодушевления и без ясного сознания необходимости великой жертвы. Его психология не подымалась до восприятия отвлечённых национальных догматов. Вооружённый народ, каким была, по существу, армия, воодушевлялся победой, падал духом при поражении; плохо уяснял себе необходимость перехода Карпат, борьбу на Стыри и Припяти…

От себя добавлю, что крестьянин ещё меньше понимал, за каким бесом сдались ему Босфор и Дарданеллы. Великое отступление 1915 года с ежемесячными потерями более двухсот тысяч человек похоронило кадровый офицерский состав и солдатское доверие к военному начальству. Вместо патриотизма в войсках поселилась бесконечная физическая и моральная усталость с частой сменой настроений, как колебания питерской погоды, – то робкие надежды, то беспросветная жуть.

Особенно взрывоопасно проявлялась коллективная депрессия в запасных батальонах Петроградского гарнизона численностью до ста шестидесяти тысяч человек. Секретное совещание в Ставке в начале 1917 года констатировало: «Укомплектование людьми в ближайшие месяцы подавать на фронт в потребном числе нельзя, ибо во всех запасных частях происходят брожения».

На флоте и береговых службах – то же самое. Генерал-губернатор Кронштадта Вирен писал в Главный морской штаб в сентябре 1916-го: «Крепость – форменный пороховой погреб. Мы судим матросов, уличённых в преступлениях, ссылаем, расстреливаем их, но это не достигает цели. Восемьдесят тысяч под суд не отдашь!»

Сталин, как и все профессиональные революционеры, был воспитан своей средой обитания если не в презрении, то в холодном пренебрежении к офицерскому корпусу. Разложение царской армии всячески приветствовал. Выражение «весь мир насилья мы разрушим» относил целиком и полностью к служивому сословию. Армейская глыба казалась ему одной большой угрозой, висящей над головой революционных масс. И только слова этого неизвестного загадочного человека, притворяющегося сибирским мужиком Распутиным, заронили зёрна сомнений в стройную картину грядущих изменений, заставили революционера посмотреть на армию в другом свете.

– Монархические настроения армии – миф, – уверенно рассуждал «святой старец» Григорий, – весьма поверхностный вывод, базирующийся на тяготении военных к сильной личности во главе войск, кстати, вполне понятном. Военачальник размазня и соплежуй – гарантированная гибель подчинённых ему подразделений. Человек со стальной волей и твёрдым пониманием, куда и зачем он идёт сам и ведёт других, – вот идеал командира для каждого военного человека и армии. А уж как этот человек называется – самодержец всея Великой, Белой и Малой или генеральный секретарь – не имеет никакого значения…

На этом месте Распутин осёкся, зыркнул на собеседника и сделал непонятную Сталину паузу.

– Родословная руководителя – последнее, что интересует военных. Наполеон совсем не королевских кровей, но стал самым известным и почитаемым во Франции лидером нации… В России – то же самое. Патернализм русского народа практичен до цинизма. Он крайне спокойно относится к разным глупостям типа закона о престолонаследии, но всегда ищет и старается прильнуть к тому, кто возьмёт на себя неблагодарное бремя ответственности за принятие судьбоносных решений.

Сталин, привыкший оперировать марксистскими понятиями и, в соответствии с ними, разбирать армию на классовые составляющие, испытал жуткий дискомфорт от непривычных обобщений и аналогий. Представить себе воинство как некий пролетарский инструмент плотника-столяра ему сразу не удалось, но пример Наполеона вписался убедительно. Действительно, выскочка без рода и племени за счёт своего личного обаяния и сумасшедшей энергии заставил служить себе старую королевскую армию, не ломая её и не разбирая на антагонистические части.

– Сейчас, в феврале тысяча девятьсот семнадцатого, – говорил Григорий, блестя сумасшедшими глазами, – видя беспомощность и некомпетентность царской власти, вся многомиллионная масса людей в шинелях, привыкшая подчиняться приказам и жить по уставу, почувствует себя брошенной и никому не нужной. Как телок, потерявший привычное стойло, она будет рада приткнуться к любому, кто предложит внятные ориентиры вместо утерянных, попытается наполнить жизнь новым смыслом. Военная служба – это, в сущности, готовность умереть за других, но надо честно ответить на вопрос: ради чего? Если ваши предложения совпадут с солдатскими чаяниями и офицерскими представлениями о долге, ничего не придётся разрушать, вы получите готовую силовую структуру, несопоставимую по мощи ни с каким революционным, необученным и необстрелянным пролетариатом, пусть и вооружённым.

Агитацию и пропаганду Сталин пропустил мимо ушей, а практическую часть намотал на ус. Ему, испытавшему на личном опыте, каково это – создать мало-мальски боеспособный отряд, – больше всего понравилась идея приобрести контроль хотя бы над малой частью готовой армии, что резко повысит выживаемость самой революции и его, Кобы, статус среди однопартийцев, борьба с которыми за место под солнцем предстояла нешуточная.

Заграничное бюро ЦК, видя себя интеллектуальной элитой, откровенно манкировало работающими в России товарищами, считая их необразованными и скверными организаторами. Бодаться эрудицией с поднаторевшими в диспутах книжными вождями Сталин не собирался. Наличие подконтрольной вооружённой силы моментально переворачивало шахматную доску и делало его незаменимой, востребованной и самодостаточной фигурой в партийной обойме. Игра стоила свеч. Вооружённые силы надо брать себе!

Сталину удалось провести несколько дней в отряде особой важности, познакомиться с боевой, пропахшей порохом молодежью, увидеть, как грамотно они сооружали засаду у полицейского архива, лично пообщаться и понять, какое непаханное поле представляет собой политически дремучая, но отчаянно смелая офицерская среда, хотя жатвенная машина смерти десятки раз прошла над их непреклонными головушками. Таким только грамотно поставить цель и не путаться под ногами на поле боя. Их выгнали в отставку, а они всё равно воюют, не падают духом и просят об одном: «Не мешайте нам сохранить горсточку солдат, они ещё пригодятся России».

Геройство без рисовки, страдание без жалоб, терпение без конца, самопожертвование без позы, патриотизм без фразы – вот солдат, каким его не знали революционеры. Средний русский офицер аполитичен, но национален. Именно он способен построить новую армию, а не учёные дрозды, насвистывающие одну и ту же фальшивую партийную песенку.

Глядя на задорные, молодые, обожжённые войной лица, Сталин долго составлял речь, которая могла бы вдохновить их и сделать союзниками. Зачёркивал, писал заново, недовольно морщился. Так и не закончил, отложил на потом и вынужден выступать экспромтом.

– Пусть не обижаются на меня присутствующие здесь представители мирных профессий… – Сталин осторожно пробовал настроение аудитории после зубодробительной информации от французского дипломата. – Сегодня мы будем говорить об армии. Для этого есть веские причины. Война держит наш народ за горло своей костлявой рукой, и эти объятия смерти необходимо разорвать – чем быстрее, тем лучше. Военные силы России за три года до дна испили горькую чашу несправедливости, и я сейчас не буду отделять солдат от офицеров, хотя это очень модно среди моих соратников-революционеров. Золото погон в окопах незаметно. Там на всех одна грязь, одна вошь. Кадровые офицеры, стараясь личным примером доблести, бесстрашия и самоотверженности воодушевить подчинённых, умирают первыми. Смерть под вражеским огнём объединяет. Поэтому буду говорить про то, что волнует каждого фронтовика – от рядового до генерала.

Часть зала, та, что в папахах, фуражках и шинелях, застыла, прислушиваясь. Остальные, чуть приостановившись и не найдя в словах оратора ничего, касающегося их лично, продолжили свой хоровод.

– Побывавшим на передовой, – продолжил Сталин, не обращая внимания на возню штатских лиц, – знакомо чувство бессилия, когда на десять вражеских выстрелов ты можешь ответить одним, а то и вынужден показывать снарядам врага кукиш, потому что нет боеприпаса. Не хватает оружия и обмундирования, автомобилей и лошадей, самых обычных повозок и фуража, врачей и лекарств. Россия планировала иметь годовой запас 76-миллиметровых снарядов по тысяче штук на орудие, а оказалось, что этого хватает лишь на две недели боёв. Запас винтовок войска исчерпали за три месяца, боеприпасы кончились к декабрю тысяча девятьсот четырнадцатого года. И никто за это не ответил! – На последних словах Сталин особо акцентировал внимание.

Переглянулись немногие, понимающие, о чём идёт речь. Им было известно, что закупками пушек в Российской армии руководят не генерал-квартирмейстеры, а балерина Кшесинская и ставший её ручным пуделем великий князь Сергей Михайлович, занимавший пост главного инспектора артиллерии.

– На полях сражений погибли и остались калеками миллионы солдат и офицеров нашей армии, – продолжал Сталин, – своими жизнями и здоровьем оплатили они миллионные прибыли купцов и заводчиков, присосавшихся к военным заказам. Из каждых пяти рублей три умело разворованы и бездарно разбазарены под причитания, что денег не хватает в том числе на самое необходимое. Всего с первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года Россия потратила на войну пятьдесят миллиардов золотых рублей, и можете сами посчитать, сколько из них бесследно разошлись по частным карманам!

Зал загудел. Белые манишки в правом углу презрительно скривили губы. Они уже столько раз с думской трибуны слышали стенания о воровстве и мздоимстве, что обрели устойчивый иммунитет к душещипательным рассказам о шалостях с военным бюджетом.

– Проблема России не в том, что она не способна накормить бедных, а в том, что богатые никак не нажрутся! И воюющая армия страдает от этого в первую очередь. Она оказалась Золушкой на празднике жизни интендантов и земгусаров, живущих, руководствуясь девизом маркизы Помпадур: после нас хоть потоп! Не к ночи упомянутый Земгор получил в своё распоряжение четверть миллиарда полновесных рублей, а поставил продукции только на восемьдесят миллионов. Частные военно-промышленные комитеты Гучкова с начала «снарядного голода» на своё содержание откусили от бюджета не меньше, а результат нулевой!

Сухие цифры с таким количеством нулей особо впечатлили студенческо-профессорскую и офицерскую аудиторию. Придя в Таврический дворец твёрдыми сторонниками кадетов и октябристов, они всё внимательнее, с нарастающей симпатией прислушивались к словам абсолютно неизвестного кавказца. Не было в то время никого, кто бы на митингах пользовался магией цифр. Сталин, наслушавшись Распутина, делал это первым и заслуженно пожинал плоды первопроходца.

– Полвека назад Салтыков-Щедрин на вопрос «Как дела в России?» ответил: «Воруют!» Пятьдесят лет спустя его коллега, известный писатель и издатель журнала «Столица и усадьба» Владимир Пименович Крымов получил баснословный подряд и отправился в Америку закупать грузовые «Паккарды» для русской армии. Свои посреднические услуги оценил в семьсот пятьдесят тысяч долларов – это два с половиной миллиона золотых рублей. Неплохое жалование за трёхмесячную командировку, не находите? В Россию господин Крымов не возвратился.

Зал разъярился, став колючим, как ёж. Даже представить себе такую сумму большинство было не в состоянии. Стать дважды миллионщиком за три месяца мог только жулик – в этом не сомневался никто из присутствующих.

А Сталин продолжал подкидывать примеры в разгорающийся костёр.

– Нижегородский «Общественный комитет», получив из казны на благотворительные цели триста двенадцать тысяч рублей, выдал беженцам три тысячи, а остальные деньги израсходовал на зарплату служащим комитета. Но эти расходы всё же смогли документально подтвердить. А вот выяснить, куда делись сорок миллионов рублей, полученных оттуда же столичным обществом «Северопомощь», так и не удалось по причине отсутствия какой-либо отчётности. Деньги растворились, словно кусок сахара в стакане кипятка. Знаете, сколько это? На ломовую подводу не поместятся!

Впечатлённый образным примером зал то гудел по-пчелиному, то ухал подобно ночному филину, представляя себе телеги и сани, доверху груженные ассигнациями и червонцами. Караваны тянулись из монетного двора в усадьбы и поместья, растворялись в сизой дымке за пограничными столбами.

– Вот послушайте, что пишет Михаил Константинович Лемке, журналист при царской Ставке в Могилёве, по убеждениям – монархист. – Сталин заглянул в свою шпаргалку и продолжил: – «Когда бываешь в Петрограде, Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна ворует… Все воруют, все грабят, все хищничают… Аппетитам торговцев и промышленников нет границ… Торгово-промышленный класс… крепко объединился и разоряет страну, как дикарь…» И что мы видим сегодня, товарищи? Мы наблюдаем, как те, кто ворует миллионы и присваивает миллиарды – комитет Гучкова, Земгор Львова – рвутся к власти. Разогнав вороватое и ленивое царское правительство, они шустро занимают тёплые министерские кресла. Вы представляете себе, как они науправляют? Что будет с армией, на крови которой все последние три года создавались миллионные состояния? Что будет с Отечеством?

Зал ответил звериным рёвом: «Не дадим!», «Не позволим!» Над папахами взметнулись штыки. Депутаты Госдумы в правом углу зала съёжились и стали меньше в размерах, желая просочиться сквозь щёлочки, чтобы не стать объектом приложения гнева собравшихся.

– Я спрашиваю у всех военных, независимо от звания и должности: нормально ли такое положение дел, можно ли с этими людьми договариваться и кто должен усмирить их дикие аппетиты? – сыпал вопросами Сталин. – У царской власти на них управы нет![181]

Подождав, когда стихнут очередные крики возмущения, и согласно кивнув, Сталин, словно фокусник, достал ещё одну бумагу.

– Французский министр Тома во время визита в Россию, когда председатель Государственной Думы попросил его откровенно указать на главные слабые места в организации снабжения армии, ответил: «Россия должна быть чрезвычайно богата и очень уверена в своих силах, чтобы позволять себе роскошь иметь правительство, подобное вашему, где премьер-министр является бедствием, а военный министр – катастрофой».

Подведу итог: власть оказалась не способна ни предотвратить вселенское побоище, ни подготовиться к нему, ни исправить свои довоенные ошибки. Это полностью признают и царские генералы. По словам одного из них Николая Головина, «осуществить надлежащую организацию тыла можно было только при условии издания закона «О всеобщей промышленной повинности». Государство, считающее себя вправе требовать от своих граждан жертвы кровью и жизнью, конечно, имеет ещё большее право требовать от своих граждан, оставшихся в тылу, жертв личным трудом и имуществом. Однако сделано это не было. Совет министров трижды отклонил законопроект о мобилизации заводов, работающих на оборону.

Сталин сделал небольшую паузу.

– Товарищи солдаты и офицеры! Мы будем ждать, когда новый, псевдореволюционный Совет министров Львова, Гучкова и Родзянко отклонит его в четвёртый раз или сделаем что-то сами?

Галдёж поднялся такой, что не разобрать слов стоящих рядом. Послушав с минуту излияния эмоций, Сталин покачал головой, поднял руку, призывая к порядку, а потом заложил два пальца в рот и оглушительно, по-разбойничьи свистнул. Своды Таврического дворца многократно отразили столь оригинальный приём ведения заседания. Удивлённая массовка замолкла, и над головами снова неспешно потёк глуховатый сталинский голос.

– По словам Энгельса, армия – организованное объединение вооружённых людей, содержащееся государством в целях наступательной или оборонительной войны. Именно людей, а не бессловесных, бездушных винтиков в механизме удовлетворения чужих амбиций и корысти. Мы уважаем и всячески поддерживаем право военнослужащих на выражение собственного мнения, заявляя публично и громко: «Армию в обиду не дадим!»

Овации, достойные прима-балерины, громовыми раскатами потрясли нарядные стены дворца. Эхо добралось до противоположного крыла, где ютилась государственная Дума, всеми позабытая и заброшенная.

Воодушевлённый такой поддержкой, Сталин решил брать быка за рога.

– Продолжать войну в условиях предательства союзников, участвующих в антиправительственном заговоре и наносящих удар в спину России, когда тыл ворует, как не в себя, пряча наворованное в банках Англии и Америки, считаю преступлением против армии. Прошу у депутатов мандат на начало немедленных переговоров о заключении мира без аннексий и контрибуций. Кто за, прошу голосовать!

Лозунг «Долой войну!» на глазах заполнивших зал военных приобрёл зримые черты. Забрезжила возможность возвращения к мирной жизни! Естественно, что резолюцию поддержали практически единогласно. Следом за ней на одном дыхании прошло постановление о расследовании злоупотреблений при формировании и исполнении военных заказов. Под суровыми взглядами из-под папах и фуражек, штатские согласились сформировать комиссию исключительно из георгиевских кавалеров, отдав предпочтение покалеченным в боевых действиях, имеющим двойную заинтересованность. Аналогичным образом была сформирована комиссия по охране общественного порядка, а когда дело дошло до чрезвычайно болезненной хлебной, появились первые протесты.

– Господа! Что же такое получается? – возмутился благообразный дядечка академического вида, апеллируя к присутствующим. – Новая революционная власть будет состоять сплошь из увечных солдат?

– Из ветеранов, – поправил профессора Сталин, – из георгиевских кавалеров, доказавших свой патриотизм на поле боя, проливших кровь, отдавших за Отечество своё здоровье. Вы считаете это недостаточным цензом для занятия государственных постов?

– Может, вы и в Думу собираетесь делегировать калек? – насмешливо спросил стоящий рядом с профессором его коллега.

– А что вы имеет против таких депутатов?

– Они же ни в чём не разбираются!

– У России есть опыт формирования законодательного собрания исключительно из высоколобых интеллектуалов, обладающих глубокими академическими познаниями и практическим опытом, – парировал Сталин, подпустив в голос сарказма. – И знаете, я не очень впечатлён результатом. И не только я! Все самые вопиющие злоупотребления, самые дерзкие случаи казнокрадства произошли с их молчаливого согласия и при непосредственном участии…

По залу впервые за вечер пошли смешки. То тут, то там раздавались обидные словечки про бессовестных яйцеголовых, паразитирующих на народной шее.

– А чтобы они разбирались, – Сталин не оставлял в покое обиженных интеллигентов, – мы пригласим вас научить их всему, что знаете сами. Заметьте, не бесплатно! Тогда все будут на своих местах. Вы, простите, что преподаёте?

– Я метеоролог!

– Знаете ли, я тоже в некотором роде: выпало послужить в Тифлисской обсерватории… Не думаю, что эта профессия будет актуальна в государственном управлении, но как знать… Мне тут напророчили, что Германией будет управлять художник, так почему бы в России не писать законы метеорологам? Предлагаю оставить вопрос открытым. А сегодня в воюющей стране, при полном отсутствии союзников…

– Вину их ещё надо доказать!

– Именно этим мы и займёмся немедленно, как только техники поставят экран и установят аппаратуру. Всех присутствующих приглашаю на просмотр весьма увлекательного фильма.