Глава 40 · Последние слова…
Последние слова царя потонули в радостном гудеже и яростном пыхтении. Видавший виды коломенский паровозик-четырёхпарка втаскивал на соседний путь коротенький состав в три вагона. Быстро проскользнувшие окна первого класса не позволили рассмотреть лица пассажиров, внимательно разглядывающих поезд Российской империи № 1.
Лязгнув сцепками и натужно пропищав тормозами, состав застыл в полусотне шагов от царского вагона. Появившийся на подножке плотный мужчина с короткой аккуратной бородой и зачёсанными назад жёсткими седыми волосами жадно вдохнул мартовский воздух, небрежно нахлобучил каракулевую шапку и бросил властным голосом через плечо кому-то, скрытому в глубине тамбура:
– Сидеть тихо, не высовываться! Ждать!
Он медленно спустился на перрон и, прихрамывая, направился к ожидавшему его офицеру.
Следом за первым пассажиром в дверном проёме появился ещё один персонаж, карикатурно напоминавший первого: сухощавый, лопоухий, с глазами навыкате и нелепыми топорщащимися усами, будто сделанными из пакли и торопливо приклеенными к лицу. Он бодро спрыгнул на перрон, поскользнулся, схватился за поручни, засучил ногами по снегу, через несколько секунд борьбы с земным притяжением восстановил равновесие и вприпрыжку пустился вслед за своим попутчиком.
– Господин Гучков? Господин Шульгин? – вежливо осведомился флигель-адъютант. – Следуйте за мной, государь примет вас немедленно.
Переглянувшись, думские активисты послушно потопали вслед за величаво плывущим офицером, поражаясь отсутствию на перроне привычной в таких случаях суеты. Одинокие часовые у вагонов, пара фигур в голове состава, и всё.
– Запустение и тлен, – пробормотал Гучков, оглядывая тёмные, безжизненные окна царского поезда.
Ему, личному врагу императора и императрицы, принадлежала инициатива этой неожиданной поездки. Ненавистник всех Романовых, Александр Иванович точно так же не любил массовые сборища и народные волнения. Его богатый опыт участия в политике, берущий начало с англо-бурской войны, настаивал на интригах и комбинациях в тиши кабинетов, а не на площадях.
Увиденное на улицах Петрограда и в залах Таврического дворца наполнило Гучкова мрачными предчувствиями. Придя на совещание Временного комитета Думы, он застал растерянную толпу депутатов, таких смелых на трибуне, любящих порассуждать о чаяниях простого народа и похвалиться близостью к нему. После встречи и общения с реальными рабочими и солдатами все эти высоколобые умники превратились в скопище мышей, ищущих, под каким бы веником затихариться.
Александр Иванович народа не боялся. Ночью, пока Родзянко коротал время в подвале среди старой мебели, Гучков вёл переговоры между думским и исполнительным комитетом Петроградского совета относительно формирования правительства и опубликования совместного призыва к «революционным массам». Детально разглядел кукиш, продемонстрированный грубияном Сталиным в ответ на все предложения о сотрудничестве, твёрдо решил ехать в Псков – вынудить царя передать власть его партии и решить вопрос с командующим Северным фронтом о формировании правительства.
Полдня заняли консультации с британцами. В 1900 году, воюя за буров, Гучков был ранен и загремел в плен, попав в объятия высокопрофессиональной английской разведки Альфреда Милнера. С тех пор он настойчиво продвигал интересы Туманного Альбиона в стенах Государственной думы и в околополитических столичных салонах.
Британцы предложение Гучкова приняли, но только в общих чертах. Неожиданно настояли на назначении премьер-министром князя Львова – лидера конкурирующего Земгора. Вручили проект манифеста об отречении и второй экземпляр с готовой, поддельной, но качественно выполненной царской подписью. Придали два десятка хмурых, по-волчьи глядящих прибалтов, из которых по-русски говорили только командир и его ординарец. Предложили с самодержцем не церемониться, вплоть до ликвидации на месте. Время начало обратный отсчёт, действовать приходилось быстро и жёстко.
Из множества нестандартных оставили два варианта действий. В случае согласия императора на отречение от престола, он после подписания манифеста должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же император отказывается, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия будет поставлена перед свершившимся фактом[186]. Во втором случае жизнью Николая II предполагалось пренебречь, как несущественной. Навязали в попутчики Шульгина, в котором Гучков сразу же заподозрил соглядатая. На Варшавском вокзале в Петрограде в готовности стоял поезд на тот случай, если Родзянко решит поехать к императору, но воспользовались им и пустились в путь два думских делегата.
На Гучкова в эти часы молились многие. Его передвижения отслеживали по минутам, передавая информацию из рук в руки, как горячую картофелину. Все надеялись, что решительный Александр Иванович победно завершит затянувшийся водевиль с отречением, сформирует правительство, способное успокоить массы, и выполнит, наконец, взятые на себя обязательства прикрыть тлеющие хвосты коррумпированных чиновников и генералов, не забыв про интересы «наших западных партнёров».
В 16 часов 30 минут 2 марта генерал Ю. Н. Данилов телеграммой сообщил генералу М. В. Алексееву:
Около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного совета Гучкова и члена Государственной думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда.
В 17 часов 43 минуты генерал В. Н. Клембовский направил генералу М. И. Эбелову телеграмму, в которой сообщал:
Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати.
В 18 часов 18 минут генерал Янушкевич оттарабанил в Петроград, что для встречи дорогих гостей всё готово.
Поезд был задержан в Луге, где пришлось вести переговоры c местным революционным комитетом. Замучились, перенервничали и опоздали почти на два часа. Им не дали оправиться от нелёгкого пути, повели прямо к царю.
Однако уже в приёмной Гучков понял, что планы меняются. Растерянный Рузский ожидал их у стола флигель-адъютанта и без всяких политесов быстро сунул Гучкову телеграфный бланк, будто тот жёг генералу пальцы.
– Вот! Только что подписал в трёх экземплярах. Просил до ужина не беспокоить.
Гучков перевёл дух: всё же вести переговоры с самодержцем, пусть и при поддержке заговорщиков, уговаривать его совершить политическое самоубийство – удовольствие сомнительное. Он поклонился, спрятал в карман драгоценную бумагу и вернулся в свой вагон, забыв про хромоту и шагая так быстро, что ведомому Шульгину пришлось бежать трусцой.
Предупредительный железнодорожник с офицерской выправкой уведомил думцев, что колею надо освободить для воинского эшелона и их состав будет перемещён на полчаса в тупичок. Рассеянно кивнув, Гучков залез в вагон, посмотрел на проползающий мимо перрон, присел к дорожному столику, не снимая верхней одежды, и погрузился в чтение.
– Что за?.. – вскричал он почти одновременно с Шульгиным, прочитав условия отречения.
Гучков вскочил и начал нервно вышагивать по тесному купе. Шульгин ещё и ещё раз перечитывал манифест, силясь понять, каким образом можно нивелировать последствия такого оригинального царского решения.
– Всем через полчаса быть готовыми! – громко скомандовал Гучков штурмовикам в коридор. – Всё, Василий Витальевич, светские беседы кончились, теперь заговорит оружие!
«Всё» наступило гораздо раньше, буквально через несколько секунд. Казалось, прямо в буксах, осмотренных внимательным железнодорожником с офицерской выправкой, начался быстротекущий физико-химический процесс со значительным выделением энергии в небольшом объёме за короткий промежуток времени. Щебёнка, выбитая с насыпи, картечью вжикнула в разные стороны. Вагон подпрыгнул на рельсах, как косуля, застигнутая врасплох на водопое, сгорбился в воздухе, согнувшись пополам, рухнул обратно на грешную землю, ломаясь сам и ломая всех, находившихся в нём. Паровозик, на секунду встав на дыбы, как ретивый конь, с размаху грохнулся обратно на рельсы, ткнулся рылом в приземлившиеся обломки, навалился на них всем своим стальным туловищем, размазывая по шпалам и насыпи то, что секунду назад было вагоном первого класса, пронзительно завопил, истекая паром. От разбитых керосинок слабо пыхнул огонь и пошёл заниматься, прогуливаясь по горючим обломкам.
– Главное – поставить себе цель, чтобы было на что издалека любоваться, – глядя с ближайшего пригорка на железнодорожный апокалипсис, задумчиво произнёс Распутин. – Илларион Михайлович, а вы со взрывчаткой, кажется, переборщили.
– В самый раз, Григорий Ефимович, – зло прищурился сапёр, меняя холодную железнодорожную фуражку на привычную тёплую папаху, – меньше нельзя. Скорость никакая, отделались бы лёгким испугом, демоны.
– Ладно, оставим кесарю кесарево. Пора! Нас заждались в Петрограде. Знать не знал, что отсюда до столицы можно добраться по лесозаготовительным узкоколейкам.
– Век живи – век учись!
– Уважаете Сенеку?
– Хороший философ, – коротко ответил Ставский.
– Что закручинились, мой капитан?
– Да денег жалко. Так взять и подарить… Нет чтобы на хорошее дело пустить, фильм снять добрый, чтобы душа пела, а не эти ужасы, что наша студия выпускает.
– Ищите во всём положительное, Илларион Михайлович. – Распутин приобнял штабс-капитана за плечи.
– И что же хорошего – выбросить миллион на ветер?
– Если у вас нет денег, то разлука с Родиной вам не грозит.
– Логично…
* * *
Тонущая в коротком мартовском вечере железнодорожная станция стряхнула с себя сон, разноголосо загомонила, осветившись огнями переносных фонарей. Замелькали серые офицерские шинели и чёрные куртки железнодорожников. Панические вопли гражданских штафирок причудливо сплелись с короткими отрывистыми военными командами. Вокруг царского вагона в подобие каре сбились, ощетинились штыками конвойцы. Штабные суслики бестолково толкались по перрону и станционным постройкам, хрустели битым стеклом, выкрикивали бестолковые распоряжения и фонтанировали версиями одна глупее другой.
– Немцы прорвали фронт!
– Мятежники захватили шестидюймовки!
– В тендере прятали взрывчатку – детонировала!
Рузский, как и положено командующему фронтом, пришёл в себя первым. Не тратя времени на наведение порядка и выяснение причинённого ущерба бывшему самодержцу, он опрометью бросился к станции, птицей влетел в комнату связистов.
– Петроград! Родзянко! Срочно!
– Здравствуйте, Николай Владимирович, – встал со стула скромно сидящий в уголке помещения Батюшин.
– Добрый вечер, Николай Степанович, – коротко кивнул контрразведчику Рузский, – хотя какой он, к чёрту, добрый, видите, что творится! Простите, дела!
– Да-да, конечно, – понимающе ответил Батюшин, чинно садясь обратно. – Надеюсь, не выгоните вон, хотя у нас здесь тоже почти улица, – кивнул он на высаженное взрывной волной окно, торопливо закрытое чьей-то шинелью.
Рузский пожал плечами, всем своим видом выражая непонимание, что тут делать столичному гостю, хотел что-то сказать, но телеграф затарахтел, плюясь бумажной лентой. Дежурный связист доложил «Родзянко у аппарата!», и генерал сосредоточился на разговоре, забыв о контрразведчике.
– Михаил Владимирович! Беда! – диктовал Рузский связисту. – По неизвестной причине взлетел на воздух поезд с Гучковым и Шульгиным! Скорее всего, оба погибли. Солдаты разбирают обломки, но надежды мало. Куда-то пропал посланный вами американец. Подозреваю, что он тоже находился в вагоне с думскими представителями. У Гучкова на руках остался документ чрезвычайной важности. Надеюсь, вы понимаете, о чём я. Но у меня сохранился дубликат. С кем мне его передать в Петроград?
На несколько минут в комнате связи воцарилась тишина, прерываемая лишь монотонным жужжанием аппарата Хьюза и заполошными паническими криками за окнами. Наконец печатное устройство застучало, поползла неспешно телеграфная лента. Рузский выхватил её, не дождавшись окончания приёма-передачи, бегло пробежался по тексту. Побледнел, рванул воротник мундира так, что в сторону отлетел крючок, жалобно звякнув.
– «Никакого американца я к вам не посылал», – прочитал Батюшин конец сообщения через плечо Рузского, незаметно подойдя со спины. – Николай Владимирович, что за американец, простите за профессиональное любопытство?
– Нет! – не отрывая глаз от телеграфной ленты, словно желая найти между строк совсем другие слова, пробормотал Рузский. – Он был так убедителен… И пароль…
– Какой пароль? – живо поинтересовался Батюшин. – Простите, Николай Владимирович, вы меня интригуете…
– Да какого чёрта! – пришёл в себя Рузский и метнул исподлобья молнии в сторону надоедливого контрразведчика. – Ваше какое дело, сударь?
– Э-э-э, не скажите, – медовым голосом возразил Батюшин. – Если мы говорим о человеке, вручившем вам взятку в размере миллиона рублей за всемерное содействие иностранным разведочным службам в деле сокрушения Отечества, это как раз самое что ни на есть моё дело!
– Что вы себе позволяете?! Да я вас! В порошок!
Дёрнувшиеся руки генерала вдруг завязли в железной хватке вцепившихся в него сзади рослых, плечистых агентов в штатском, а в комнате связистов вдруг стало непривычно тесно от нахлынувшего народа.
– Изъяли саквояжик? – поинтересовался Батюшин у вошедшего помощника. – Всё в порядке? С соблюдением всех процессуальных норм, надеюсь?
На стол перед Рузским молча водрузили до боли знакомую дорожную сумку.
– Ну-с, – продолжил контрразведчик, обращаясь к генералу, – ваши вещички? Можете не отвечать. Необязательно. Сейчас проверим отпечатки пальцев на ручке, сравним с вашими и всё выясним.
– Не надо! – хрипло бросил Рузский, оглядываясь, куда бы присесть.
Батюшин подал знак глазами. За спиной у командующего Северным фронтом скрипнул стул.
– Присядьте, Николай Владимирович, – участливо произнёс контрразведчик, – переведите дух, соберитесь с мыслями и рассказывайте. Подробно. Только, ради всех святых, постарайтесь, чтобы изложенные вами факты не расходились со сведениями, полученными мной от шведского банкира Улофа Ашберга, директора американской Федеральной резервной системы Уильяма Бойс Томпсона и одного словоохотливого французского капитана Дальберга, имеющих честь знать вас лично. Ваши английские друзья далеко, а я совсем рядом, поэтому давайте не спеша, помолясь, приступим…
* * *
Джордж Лэнсбери, внимательно слушая своих агентов, торопливо наносил контрольные точки на карту города. Со времени первого доклада их количество возросло до сотни. Места, где аккуратно фиксировались происшествия, не укладывающиеся в первоначальные планы государственного переворота, украшались схемой передвижения лиц, подозреваемых в нарушении повестки дня, с таким трудом подготовленной и реализуемой.
Неделя кропотливой работы, круглосуточных наблюдений и полуночных бдений понемногу давали свои плоды. Стрелки и извилистые линии сходились на одной неприметной усадьбе на берегу Средней Невки на Елагином острове.
– Теперь мы знаем, где у медведя лёжка! – удовлетворённо улыбнулся резидент Сити. – Снимайте наших людей со всех постов, собирайте, кого сможете. Сезон охоты на косолапого объявляю открытым!
– А как же Сталин?
– Это уже не наша забота, – лениво отмахнулся Лэнсбери. – Со дня на день из Нью-Йорка прибывает шустрый малый Лейба Бронштейн, известный в России как Лев Троцкий. Он возьмёт на себя партию большевиков и образцово-показательно поставит её в наше стойло. А моя задача – убрать досадные и непонятные препятствия, цепляющиеся потными варварскими ручонками за эту восточную деспотию, несправедливо разлёгшуюся на природных богатствах, принадлежащих по праву сильного настоящим хозяевам этой планеты – англосаксам.