12 глава

— Тебе что-то нравится? — голос Рании мягкий, но от этого только острее. Он пробивает мой ступор. Я вздрагиваю, как пойманная на краже, и отдергиваю руку от ткани. Шёлк, холодный и скользкий, будто живой, выскальзывает из пальцев.

Мне тут многое нравится. Тяжёлый бархат, пахнущий покоем. Нежнейший кашемир, в котором можно утонуть. Но с каждой биркой, с каждым ценником, невидимая удавка на шее затягивается туже. Меня не просто одевают. Меня покупают. И от этой мысли воздух в роскошном бутике становится спёртым, хочется выбежать на улицу. Но куда? За мной уже следят невидимые глаза охраны Эрена.

— А мне обязательно собирать приданое? — мой голос звучит тише шепота, словно я спрашиваю о чём-то постыдном. Я не смотрю на Ранию. Я смотрю на её отражение в огромном зеркале. Она — полная моя противоположность.

Рания. Она не просто красивая. Она — цельная. Как отполированный гранит. В её движениях — уверенность, которая родилась не из денег, а из уважения. К себе, к своему делу, к миру, который ей отвечает взаимностью. Её пальцы, ловко перебирающие ткани, украшены не просто золотом. Это знаки отличия: обручальное кольцо, печатка, изящные серьги-гвоздики. Каждая вещь — не крик о богатстве, а тихое утверждение статуса. Даже продавцы шепчутся не о скидках, а о том, что доктор Канаева на этой неделе провела уникальную операцию. А ещё она — жена мэра.

Рядом с ней я чувствую себя не просто бедной родственницей. Я — ничто. Пылинка, случайно залетевшая в этот сияющий, отлаженный мир Канаевых. Если бы не грязный план Ратмира, если бы не тот чёртов подсыпанный порошок, Эрен даже не посмотрел бы в мою сторону. Зачем? У него под ногами уже расстелена дорожка из шёлка, устланная дочерьми генералов, наследницами империй. А я… я — дочь умершего чиновника и падчерица жалкого проходимца. Ошибка системы. Сор, который теперь пытаются упаковать в дорогую обёртку.

— Приданое — это не про вещи, Амина, — Рания отвечает, и в её голосе нет снисхождения, но есть спокойная, неумолимая логика жизни, которую она знает. — Это про лицо семьи. Чтобы никто не мог сказать, что Канаевы сэкономили на невесте. Осуждать будут не тебя, будут судить его. А Эрен не позволяет себя судить.

Она берёт с вешалки строгое платье-футляр. Крутит его в разные стороны, что-то в уме прикидывает.

— Тебе нужно минимум три таких. Для официальных встреч. Ещё вечерние платья. Костюмы. Обувь. Бельё, — она перечисляет, как зачитывает протокол операции. Каждое слово — новый гвоздь в крышку моего прежнего «я». — Драгоценности тебе подберут отдельно, но основу нужно заложить сейчас.

Я молча киваю, чувствуя, как под рёбрами невыносимо колет. Это не подготовка к свадьбе. Это похоже на изготовление манекена. Меня стирают, чтобы нарисовать портрет «подходящей» невесты для известного в городе прокурора. И самое страшное, что в глазах Рании я вижу не злорадство. Я вижу… работу. Для неё я — ещё одна сложная, но решаемая задача в длинном списке семейных дел. И от этого мое одиночество и ничтожность кажутся ещё более вселенскими.

Последующие три часа я молча на все соглашаюсь, что мне подбирают. Не протестую даже против туфель лодочек на высоком каблуке. Неловко на них стою, надеясь, что в будущем мне никогда не придется их куда-то одевать.

Мне покупают действиетльно все, вплоть до нижнего белья. Рания еще несколько раз пытается спросить моего мнения на то или иное платье, но я тихо прошу выбрать по своему вкусу, опираясь на то, что у нее великолепный стиль. И это не лукавство. Она, правда, выглядит стильно и дорого.

Уставшая, морально вымотанная, с радостью покидаю бутик, стараясь не думать, сколько денег там оставлено. Рассчитываю, что сейчас меня отвезут в дом, оставят в покое, но Рания предлагает перекусить, а мне не хватает дерзости ей отказать. Поэтому мы вместе заходим в ресторан. Я беру салат и чай, будущая невестка не обходится таким скудным выбором как у меня, у нее выходит полноценный обед. Как только официант отходит, устремляет на меня пристальный взгляд. Видимо в семье Канаевых все смотрят с эффектом сканера, пытаясь увидеть то, что обычному глазу недоступно.

— Ты не похожа на влюбленную девушку, — резюмирует Рания свой осмотр. — Другая на твоем месте скупила бы полмагазина и помчалась тут же покупать золото, ковры, посуду. Тебя будто заставляют выйти замуж за Эрена.

— Мне просто его деньги ни к чему, — робко улыбаюсь, говоря чистую правду, но потом приходится сделать над собой усилие, чтобы выдавить наглую ложь:

— Я его люблю просто так.

— Эрена невозможно любить, — твердо заявляет Рания. — У меня много вопросов к вашей истории, но спокойствие семьи дороже, поэтому не буду лезть.… Однако позволь кое-что сказать. Если сумеешь Эрена привязать к себе, влюбить, лучшего мужчину для себя больше не найдешь. Он глыба льда и гранита, от него не дождешься эмоций и сладких признаний, однако смотри на его поступки. Они о многом скажут.

Я киваю, не совсем понимая смысл совета. Возможно, Рания его видит под другим углом, так как является родственницей, но я его знаю, как и большинство, по слухам, по шепоту между людьми. Эрен не тот человек, о котором будут с восхищением говорить, скорее будут молить небеса, чтобы никогда ни при каких условиях не попадать с ним в суд, не пересекаться по жизни. Конкретики ужаса не знаю, но слышала, как сегодня за спиной продавцы, узнав, что я невеста Эрена Канаева, шептались:

«…овца на заклание…»

«…Канаев-то, прокурор… Говорят, после его обвинительной речи люди с моста кидаются…»

«…может, женится и остепенится хоть чуток. А то все боятся, как огня…»

Конкретных историй я не знала. Но этот шёпот, полный животного страха и суеверной надежды, был для меня страшнее любых фактов. Я была для них не невестой. Я была жертвенной овцой. Ритуальным подношением, чтобы умилостивить грозное божество по имени Эрен Канаев.

Слова Рании о том, чтобы смотреть на его поступки, обретают новый, леденящий смысл. Его поступок — жениться на мне. Что это говорит о нём? Обо мне? И что он будет делать дальше, когда ритуал будет завершён?

Ответа нет. Но я вздрагиваю, будто меня ударили током, когда стеклянные двери ресторана распахиваются. Появляется он. Эрен.

Он не просто входит, он словно врывается в пространство и сужает его своим присутствием. Его фигура, его аура мгновенно поглощают весь воздух и свет в зале. Шёпот за соседними столиками обрывается, превращаясь в напряжённую тишину. Люди вжимаются в стулья, опуская глаза в тарелки. Персонал замирает в почтительных позах, улыбки на их лицах — натянутые, вымученные, ждущие малейшего кивка.

Он не смотрит по сторонам. Его взгляд, как лазерный прицел, сразу находит наш столик. Я прямо чувствую, как по нам проходятся лучи сканера, высматривая всю подноготную.

И самое ужасное — ему есть что находить. Всего несколько часов назад я столкнулась на улице с Умаром, пока Рания забегала в нужный ей магазин. Я была с не «незнакомым мужчиной», а Умаром. Другом детства, с которым мы когда-то гоняли на великах по улицам, пока его семья не уехала за границу. Он вернулся в отпуск, заскучал по родному городу и, увидев меня, не мог не подойти. Он вырос, стал мужчиной с открытой улыбкой и лёгкими морщинками у глаз. Он был так безумно рад меня видеть. А я… я подумала, что если бы он был рядом в момент моего краха — смерти отца, замужества матери, всего этого кошмара с отчимом и планом Ратмира, — он бы помог. Он бы не дал меня в обиду. Но его не было. И глядя на его счастливое, ничего не подозревающее лицо, мне оставалось только соврать. Блестяще, с лёгкой улыбкой: «У меня тоже всё прекрасно, Умар». Я не упоминала о «женихе», о том, как оказалась невестой уважаемой и влиятельной семьи города.

Эрен идет к нашему столику. Каждый его шаг отдаётся в моих висках. Он садится рядом со мной, слишком близко, и его запах — парфюм запах ментола и нотки никотина — обволакивает меня. На его жёстких губах играет лёгкая, светская улыбка. От неё у меня перехватывает дыхание. Я заставляю свои губы растянуться в ответ, чувствуя, как это жёсткое, неживое движение искажает мое лицо.

На нас смотрят. Все. Взгляды тяжёлые, оценивающие, полные любопытства и страха. У меня нет права на ошибку. Одна фальшивая нота и потом, наедине, будет расплата. Я чувствую это кожей. И, кажется, он это видит. Его глаза, сузившись, изучают моё лицо. Он видит страх, напряжение, отчаянную попытку играть роль. И он... кивает. Едва заметно. Одобряет. Словно говорит: «Молодец. Продолжай. Это правила игры».

— Мы тебя не ждали, — говорит Рания, и в её голосе нет страха, только сухая ирония и лёгкий укор. Она скрещивает руки — барьер, но не против него, а против его вмешательства. — Хотела посекретничать с твоей невестой.

— Ты же знаешь, как я не люблю секреты, — парирует он, откидываясь на спинку стула. От слова «секреты» еле заметно вздрагиваю. Почему-то показалось, что это адресовано лично мне. Эрену в этот момент, без слов, приносят чашку чёрного кофе. Здесь знают его. Здесь боятся его даже в мелочах.

— Как пообедаешь, сходим в ювелирный, — обращается он ко мне. Голос ровный, негромкий, но в нём слышен приказ, замаскированный под предложение. Я лишь киваю, боясь, что если открою рот, из него вырвется не голос, а истеричный смех.

Обед проходит в диком напряжении. Звуки ножей, тихие голоса из зала — всё это сплющивается под давлением его присутствия. Рания ест с тем же ровным аппетитом, что и до его прихода. Он ее совершенно не смущает. Я же заставляю мышцы челюсти работать, глотаю куски, которые кажутся ватными и безвкусными. Каждый мой вздох, каждое движение вилки — под пристальным вниманием. Я чувствую, как воздух вокруг меня сжимается.

Я знаю, он видит. Видит, как платье, сшитое пару недель назад, висит на мне чуть свободнее. Это не голодовка и не бунт. Это просто тоска по прошлой жизни, и тело сейчас отказывается принимать пищу, будто пытаясь отторгнуть и эту новую жизнь вместе с ней. Я думаю, он презирает эту слабость. Презирает всё, что не подчиняется железной воле, даже если это — несварение от страха.

Когда в тарелке остаются лишь следы соуса, раздаётся звук. Не громкий. Короткий, беззвучный выдох воздуха через нос. Почти смешок, но лишённый веселья. Молчаливая оценка. Не «молодец», а — «правильно». Как щелчок тумблера, отмечающий выполнение пункта в инструкции. Собака съела корм. Система работает.

Он поднимает руку, и счёт появляется мгновенно, будто его ждали. Деньги меняются без слов. Рания встаёт, кивает мне на прощание взглядом, в котором читается сложная смесь симпатии и усталой покорности законам клана. И уходит.

Его пальцы сжимаю мой локоть. Не грубо. Нежно. Смертельно нежно. Мои ноги отказываются двигаться на секунду, пятки впиваются в ковровую дорожку, но он уже ведёт меня, и сопротивление бесполезно. Страх, который был фоновым гулом, теперь собирается в тугой, горячий шар под рёбрами.

Оказаться наедине с ним — это не просто остаться в комнате. Это — пересечь границу. Там, где были люди, свет, притворная нормальность — легче дышалось. Сейчас у меня ощущение, что я шагнула с освещенной палубы в темный, пугающей темнотой трюм, где слышно лишь ровное дыхание хищника, который знает, что спиной закрылась дверь. Каждый нерв от напряжения как струна вот-вот лопнет. Эрен ещё ничего не сказал, но этого и не нужно. Меня пугает предстоящая изолированность с ним. Это проверка на стабильность в стрессовых ситуациях.