17 глава

Усталость взяла своё, и я крепко спала, хотя думала, что не сомкну глаз, прислушиваясь к каждому его дыханию рядом. Проснувшись, с изумлением обнаружила рядом с собой спящего мужа. Удивительно, но во сне его лицо выглядело... почти человечно. Расслабленное, без привычной железной маски контроля. Даже верить не хотелось, что это тот самый человек, который прошлой ночью приказывал раздеваться, а потом холодно и методично делал это сам.

Слышу под окнами голоса. Сначала приглушённые, потом всё ближе. Напрягаюсь всем телом. Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой. Несмотря на все деньги и статус Канаевых, в нашем краю крепко держатся некоторые обычаи. Это уже не выносятся на площадь, не становятся публичным позором, но в стенах дома... в них всё ещё верят. Проверка. Пусть не явная, но глаза старших женщин всё увидят, всё прочтут, всё поймут по намёкам. Паника застилает разум. Я резко поворачиваюсь и толкаю Эрена в плечо.

— Эрен, — шепчу, и голос предательски дрожит. — Кто-то в доме. Идут сюда.

Он просыпается мгновенно. Не так, как обычные люди — медленно, с непониманием. Его сознание включается сразу, как щелчок выключателя. Сон слетает с его лица, и на месте человека появляется стратег. Глаза, ещё мгновение назад казавшиеся спокойными, теперь снова сканируют, оценивают, просчитывают. Он прислушивается на секунду. Слышит шаги по лестнице. Его взгляд падает на постель, на два одеяла, на моё перекошенное от страха лицо. Он всё понимает без слов.

— Сними пижаму, — приказывает он тихо, но так, что спорить невозможно. Его голос низкий, без тени сомнения.

— Что?.. — я в ужасе отшатываюсь.

— Сними. Сейчас. До пояса. И ложись.

В его глазах нет ни желания, ни злости. Только холодный, безжалостный расчёт. Я, дрожащими пальцами, начинаю стаскивать пижамную рубашку через голову. Кожа покрывается мурашками от холода и стыда. Он не смотрит на моё обнажённое тело. Его взгляд ищет что-то на прикроватной тумбе. Находит — его маникюрные ножницы с тонкими, острыми концами.

— Руку, — командует он.

Я непонимающе протягиваю ему руку. Он крепко хватает моё запястье, чтобы я не дёрнулась. Подносит лезвие к тонкой, синеватой коже на внутренней стороне, где пульсирует вена.

— Это будет быстрее и менее заметно, чем порез на ноге, — говорит он бесстрастно, как врач.

И проводит лезвием. Острая, жгучая боль. Я вскрикиваю, но он тут же зажимает мне рот ладонью. Из разреза выступают алые капли. Он переворачивает мою руку ладонью вниз и проводит ею по белой простыне у своего бедра, оставляя короткий, но яркий мазок крови.

Боль и унижение смешиваются в голове в оглушающий гул. Я чувствую, как по руке стекает тёплая струйка. Только теперь он отпускает меня. Быстро достаёт из той же тумбочки аптечку. Достаёт антисептик и пластырь. Обрабатывает порез. Его движения резкие, но точные. Заклеивает его бесцветным пластырем. Всё это заняло меньше минуты.

— Прикройся одеялом, — бросает он, уже отворачиваясь и срывая с себя одеяло, чтобы обнажить простынь с «доказательством».

Я натягиваю одеяло до подбородка, чувствуя, как жжёт на запястье пластырь, а стыд жжёт ещё сильнее. И тут раздаётся тихий, но настойчивый стук в дверь. Эрен делает глубокий вдох, и его лицо меняется. На нём появляется выражение ленивой, довольной усталости. Он смотрит на меня с ледяным спокойствием и полным презрения к этой комедии. Потом натягивает на себя одеяло до пояса, демонстративно обнажив торс, и оборачивает вторым одеялом мои плечи, притягивая к себе.

— Войдите, — говорит он голосом, сиплым от «недавнего пробуждения».

Дверь приоткрывается. В проёме появляется голова тётушки Розы, вчерашней моей надзирательницы. Её глаза, острые, как булавки, мгновенно делают круг по комнате: его обнажённые плечи, моё лицо, прижатое к его груди, простыню. От внимания не ускользает и разбросанная на полу одежда. Её взгляд задерживается на алом пятне на белье. На губах появляется тонкая, одобрительная улыбка.

— Простите, что побеспокоила так рано. Завтрак подан в зимнем саду. Семья ждёт, — говорит она, и её голос теперь звучит тепло.

— Спасибо, тётя. Через полчаса будем, — отвечает Эрен, делая вид, что хочет снова притянуть меня к себе.

Дверь закрывается. Он моментально отпускает меня, как будто обжёгся. Встаёт с кровати, не глядя на меня.

— Умойся. Приведи себя в порядок. Никаких слёз, — говорит он, уже направляясь в ванную. — И запомни: твоя честь, как и всё остальное, теперь в моих руках. Я её создал сегодня. И я же могу её уничтожить, когда захочу.

Я сижу, сжимая запястье под одеялом. Боль пульсирует в такт сердцу. Это не боль от пореза. Это боль от понимания. Наш брак начался не с любви, не с доверия. Он начался с подделки, с жестокости и с общего, грязного секрета, в котором я — и жертва, и соучастница. И моя первая кровь в этом доме пролилась не как символ невинности, а как фальшивка, нарисованная его рукой.

Эрен выходит из ванной, обёрнутый полотенцем. Капли воды скатываются по рельефу мышц на груди, плечах. Он идёт мимо, будто я — часть интерьера, мебель, которая его не касается. Ему совершенно плевать на мои чувства, на мой стыд, на свежий пластырь на запястье. А я, сгорая от этого осознания, крадусь в ванную и запираюсь на щеколду. Иррациональный страх, что он сейчас же ворвётся и что-то непристойное сделает, сметает все мысли. От этой бурной, нелепой фантазии и от унижения щёки пылают. Я шлёпаю себя по лицу, стараясь прийти в чувство, и быстро умываюсь ледяной водой. Стараюсь ни о чём не думать, но мысли о завтраке в главном доме, под прицелом десятков глаз, не дают дышать.

Выхожу, плотно обернувшись большим банным полотенцем. И замираю. На стуле у стены аккуратно разложен наряд. Не свадебный, а обычный, но явно дорогой: блузка из тончайшего шёлка с длинными рукавами, широкая юбка из хлопка чуть ниже колен. Всё в спокойных, приглушённых тонах. Эрен в это время стоит перед зеркалом и с холодной точностью завязывает галстук. Видит меня в отражении. Его губы растягиваются в короткой, беззвучной усмешке.

— Одежда на стуле, — говорит он, не оборачиваясь. — В нашей семье принято все вместе завтракать в восемь. Сегодня сделали исключение, поэтому завтрак в десять. На будущее — в каком бы состоянии ни была, к восьми должна быть в столовой. Ужинаем тоже по возможности вместе. Несмотря на то, что у каждого из нас есть свой дом, большую часть времени мы проводим в главном доме. Одевайся.

Его голос ровный, будто проводит инструктаж для нового сотрудника. Я смотрю на одежду, потом на его спину.

— Тут? — мой вопрос звучит глупо и растерянно.

Эрен оборачивается, застёгивая манжету. Вопросительно приподнимает бровь. В его взгляде нет ни тени смущения, только лёгкое презрение к моей робости.

— А что тебя смущает? Мы муж и жена. Я видел тебя почти голой. И даже спал с тобой, правда, ни хрена этого не помню. — Он бросает эту фразу так легко, будто речь о просмотренном и забытом фильме. — Привыкай к моему присутствию, Амина.

От этих слов внутри всё обрывается. Ни хрена не помню. Значит, даже та жалкая близость в отеле для него — пустое место. Я для него — пустое место, пока не потребуется выполнить функцию.

Я подхожу к стулу, разжимаю закостеневшие пальцы. Полотенце падает к ногам. Воздух комнаты касается кожи, и каждый волосок встаёт дыбом. Каждым позвонком, каждой клеткой кожи чувствую его взгляд на своей спине. Он не смотрит пристально, я это знаю. Он просто наблюдает в зеркало, поправляя вторую манжету. Но этого достаточно.

Я беру в руки нижнее белье. Тонкое, кружевное, явно новое. Дрожащими руками натягиваю трусы, потом застёгиваю бюстгальтер. Каждое движение даётся с невероятным трудом. Особенно когда приходится повернуться к нему боком, чтобы надеть юбку. Я делаю это быстро, почти падая, застёгивая молнию сбоку. Потом блузка. Шёлк шипит, скользя по коже. Я застёгиваю пуговицы одна за другой, до самой горловины, пряча пластырь на запястье под длинным рукавом.

Всё это время в комнате царит оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ткани и моим собственным предательски громким дыханием. Когда я застёгиваю последнюю пуговицу и поворачиваюсь к нему, он уже полностью одет. Идеальный костюм, идеальный галстук. Он оценивающе смотрит на меня.

— Прилично, — констатирует он. — Идём. Опоздать на первый завтрак — значит проявить неуважение.

Он подходит к двери и ждёт, не оборачиваясь. Я делаю шаг. Потом ещё один. Мой новый наряд — моя новая форма. А он — мой надзиратель, ведущий меня на первую поверку в главный дом.

Тридцать шагов от крыльца моего нового дома до парадной двери главного дома. Тридцать шагов мнимой приватности. Здесь ты никогда не будешь наедине с собой. Из-за шторы в гостевом доме мелькнёт лицо, из окна кухни на тебя посмотрит чей-то взгляд, брат Эрена пройдёт мимо с утренней пробежки. Здесь всегда на виду.

Конечно, мы приходим в столовую последними. Расписание свято, но для новобрачных делают снисхождение. Нас встречают улыбками. Искренними? Нет. С пониманием. Они понимают, почему мы могли задержаться. Их взгляды скользят по мне с новым, оценивающим интересом. Я чувствую себя лабораторным образцом, вынесенным на общее обозрение после ночного эксперимента.

Во главе стола, словно патриарх на троне, восседает дед Элиан. Его молчаливый кивок в нашу сторону — высший знак одобрения. Именно он установил этот железный порядок: утром и вечером семья собирается вместе.

Я сажусь на указанное мне место, оно оказывается рядом с Эреном. Он уже не смотрит на меня. Он включился в другую игру — мужской разговор о делах, политике, предстоящих сделках. Его лицо снова непроницаемая маска расчёта. Рядом со мной сидит тетушка Роза. Напротив нас сидит Эмир со своей семьей. Рядом с ними Эрлан с женой Наташей. Вот она с любопытством меня разглядывает, будто вчера не насмотрелась.

Тётушка Роза сегодня очень весела, в отличие от вчерашнего дня, без лишних слов начинает подкладывать мне на тарелку всего понемногу: горячие лепёшки, сыр, сладости. Она делает это громко, с шутками. Её действия — не просто радушие. Это безмолвное послание всему столу: «Всё в порядке. Девушка чиста. Она достойна нашего стола и нашего внимания». Я благодарно улыбаюсь ей, чувствуя себя еще больше загнанной в угол. Моё принятие теперь публично оформлено её руками.

Ловлю взгляд Рании. Она мягко улыбается, кивает. В её глазах я читаю не тепло, но признание. Прошла проверку, значит одна из клана. На миг во мне вспыхивает слабая надежда: может, в её лице я найду хоть какую-то опору, подругу, союзника в этой семье? Она опытна, она знает все правила. Но тут же ловлю себя на мысли: а чьи интересы она будет ставить на первое место? Семьи. Всегда — семьи.

Моё внимание привлекает маленькая Амира, дочка Рании, сидящая рядом с матерью. Она очаровательно улыбается мне, размазывая варенье по щеке. Её детская непосредственность — единственное, что здесь кажется настоящим. Но затем я вижу, как её отец, Эмир, кладёт руку на ее голову. Его взгляд встречается с моим. Он улыбается более открыто и приветливо, чем Эрен. Но в глубине его светло-карих глаз, таких же, как у брата, лежит тот же самый, фамильный лёд. Просто он лучше его маскирует. От этого понимания по спине пробегает холодок. Даже тепло здесь это лишь более искусная имитация.

Дочка Эрлана постарше, она более сдержана на эмоции. Все ее внимание забирает Эльхан, младший из братьев. Именно он почему-то притягивает мой взгляд. Возможно, потому что создает впечатление, словно не полностью принадлежит этому кругу. Он похож на братьев — тот же гордый разрез глаз, те же скулы, но в его позе есть какая-то небрежность, а в глазах вспыхивает подобие сочувствия, когда мы пересекаемся взглядами.

Я чувствую к нему внезапный, острый интерес. Опасный интерес. Потому что в этом доме, где всё просчитано и расставлено по полочкам, он будто неизвестная переменная. И в его взгляде нет того леденящего холода, который я вижу в глазах его братьев. Там есть что-то живое. Возможно, бунтарское. И это пугает и манит одновременно.

Эрен, словно уловив направление моих мыслей, поднимает глаза от блюда и смотрит прямо на меня. Его четкий взгляд предупреждает меня. «Не забывай, где ты и кто ты. Не смотри туда, куда не следует».

Я быстро опускаю глаза в тарелку. Завтрак продолжается. Я ем, улыбаюсь, киваю. Я — идеальная новобрачная Канаева. Но внутри уже зреет крошечное, опасное семя. Семя наблюдения. Семя будущего выбора. Потому что теперь я знаю: в этой крепости есть не только тюремщики и сокамерники. Здесь есть и тот, кто, возможно, тоже чувствует себя в этих стенах чужим.