32 глава

Мне трудно дышать. Воздух, пахнущий хлоркой и еще чем-то, чему не могу дать название. Здесь пахнет обреченностью. Затхлой сыростью из щелей в плитке, металлом двери, едким средством, въевшимся в эту грубую ткань на мне. И страхом. Страх здесь ничем особенным не пахнет, но он везде. Он на вкус. Я пробую его на своих губах, сухих и потрескавшихся, когда облизываю их. Солёный. Как слёзы, которых уже нет. Нет, вру. Они есть. Они подступают сейчас, горячей, бесполезной волной, когда я смотрю на свои руки в полумраке. Эти руки. Они… Они держали нож. Нет. Не держали. Пальцы сжимались вокруг рукояти. Разница? Для закона — нет. Для меня — вся вселенная.

Я зажмуриваюсь, вдавливаю кулаки в глазницы. «Не сейчас. Не сейчас. Соберись». Внутренний голос, который за неделю превратился из жалобного писка в хриплый шёпот выжившей. За время, что я заперта в четырех стенах с решёткой вместо неба, я выплакала, казалось, всю влагу из тела. Первые дни — это был сплошной, животный вой, который я глушила в казённую подушку, кусая ткань до рвотных спазмов. Потом слёзы стали тихими, кислыми, как дождь по ржавчине. А потом… они просто кончились. Высохли.

Время тут не бежит. Оно густеет, как испорченный мёд, прилипая к коже, засасывая с каждым часом. Я потеряла счет дням. Сутки делятся не на утро и вечер, а на коридорные звуки: лязг засова на завтрак, шаги надзирательницы в обед, грохот «кормушки» на ужин. Жизнь сжалась до этого графика, до десяти шагов от стены к стене. Двадцать пять по диагонали. Я считала. Сотни раз. Чтобы занять мозг. Чтобы не думать о том, что будет, когда график прервется и за мной придут на суд.

Мне страшно. Это уже не острый приступ паники, а хроническое состояние, фоновая боль, как ноющий шрам. Меня тошнит от этих стен. Иногда — буквально. От запаха, от безысходности, от самой себя. Одиночка — это милость. Я знаю. Эрен выбил эту милость. Значит, он где-то там. Действует. Или… пытается отмыть руки? Нет. Стоп. Мысль-гадюка, ядовитая и быстрая. Я гоню её прочь. Он не такой. Он принципиальный. А принципиальные не отмывают руки. Они их моют. Тщательно. С мылом и доказательствами. Именно это и пугает больше всего.

В одиночке есть пытка хуже тишины. Это — эхо твоих собственных мыслей. Они набрасываются по кругу: нужно доказать свою невинность. Меня подставили. Нагло. Как доказать? Эрен докажет. Эта надежда дребезжит во мне, как огонек свечи в холодном доме со сквозняком. Но есть шипящая отравляющая мысль о том, что если Эрену не удастся доказать, что улики будут против меня. Что будет со мной? Эрен не будет подделывать факты. Это не в его натуре. Он будет судить по букве закона. Он вынесет мне приговор.

Этот круговорот мыслей сводит с ума. Чтобы не сойти, я начинаю другой ритуал. Вспоминать. Не тот вечер. Раньше. Детали. Я анализирую себя рядом с Эреном, как учёный — ядовитый, но бесценный экспонат. До дрожи в пальцах вспоминаю, как пахнет его парфюм — ментол, запах дистанции, когда он проходил мимо, не касаясь. Вспоминаю хруст костяшек пальцев, когда он сжимал кулак, думая не о нас, а о деле, о вине, о законе. Даже вспоминаю, как екало сердце, когда он возвращался домой, и мы встречались глазами. Молча. Мы не были близки, как супруги в буквальном смысле. Однако Эрен всегда был рядом в трудные мгновения

Я встаю. Делаю свои десять шагов. На пятом шаге останавливаюсь. Я не могу позволить себе сойти с ума. Страх никуда не делся, но к нему добавляется еще что-то. Упрямство. Злость. Злость на себя, на Эрена, на эту ловушку. Злость, которая жжёт горло лучше, чем слёзы.

Подхожу к двери. Не чтобы стучать или кричать. Чтобы посмотреть в глазок с другой стороны. Увидеть тень надзирателя. Напомнить себе: есть другой мир. И в нём — Эрен. И он, возможно, прямо сейчас ломает голову над тем же, чем и я. Как выбраться из этой ловушки. Или как её захлопнуть окончательно.

Возвращаюсь к нарам. Сажусь ровно. Руки на коленях. Дышу. Не рывками, а глубоко, как умею, вбирая в себя эту новую, едкую злость, делая её топливом. Прикрываю глаза, и сразу возникает образ мужа. Не один. Два. Как до и после.

Первый: клуб. Музыка, бьющая в рёбра. Он, в идеальном костюме, сидящий за вип-столиком со стаканом виски. Он не улыбался мне, но насмешливо заметил, что я, кажется, вошла не в ту дверь. Советовал уйти, пока возможно. Конечно, я его не послушала. И итогом стала наша совместная ночь. Второй: камера предварительного содержания. Он в белой рубашке с расстегнутым воротом. Я на полу у его ног, как подкошенная. Он смотрит на меня не как на жену. Как на объект. На проблему. Его голос плоский, лишённый всего, что я когда-то в нём слышала. Сказал, что если улики останутся такими же, как он их увидел, то будет первым, кто меня засудит. По всем пунктам. Это хуже. Это профессионально. Это по-настоящему.

Я открываю глаза. Темнота камеры кажется гуще. Но внутри что-то щёлкнуло. Встаю снова. Десять шагов. На этот раз — не бесцельно. Я начинаю ходить, как он ходит по кабинету, обдумывая стратегию. Медленно. Расчётливо. Злость превращается в холодную собранность. Мне нужно вспомнить все до мельчайших подробностей того злосчастного вечера. И я начинаю с начала. Снова. Но теперь не с рыданий, а с холодного, отстранённого разбора. Как будто это не моя жизнь, а дело, которое мне надо изучить. Это больно. Невыносимо. Но это единственный способ не раствориться в этом запахе хлорки и безысходности.

— Номер двухсотый, к вам посетитель. — Голос надзирателя, грубый и безликий, как лязг засова, взрезает тишину камеры.

Я вздрагиваю всем телом, сердце срывается в пляс — бешеный, неритмичный стук в горле. Стою посреди камеры, застыв, как дикое животное на звук выстрела. Кто? Адвокат? Бекмурзаев, циник с глазами калькулятора, в прошлый раз отрезал: «Не тратьте моё и своё время на сантименты. Я приду, когда будет что сказать». Эрен? От одной этой мысли внутри всё переворачивается. Не сладкое сжатие, а спазм, смесь дикой надежды и леденящего ужаса. Увидеть его. Убедиться, что он ещё существует в том мире, за дверью.

Руки сами, предательски, тянутся к одежде. Я провожу ладонями по шершавой, словно наждачная бумага, ткани формы. Бесформенная рубашка-мешок, в которой я тону. Поправляю воротник, пальцы натыкаются на пластмассовые, дешёвые и кривые пуговицы у самого горла. Штаны, утянутые в тугой узел на талии, болтаются на бёдрах. В них можно спрятать ещё одну меня.

Облизываю губы. Мельком — украдкой, словно делаю что-то постыдное, — смотрю на себя в стальное, вогнутое зеркальце над раковиной. Отражение чуждое: бледное лицо-маска, огромные тёмные провалы вместо глаз, волосы — грязная пакля. Я лихорадочно приглаживаю их ладонями, но они не слушаются, торчат клочьями. По-детски, до слёз, хочется выглядеть красивой. Но это невозможно.

Эта одежда, это лицо, этот запах — моя новая реальность. И сейчас он, если это он, увидит меня именно такой. Не его жену. Заключённую № 200. От этой мысли ноги становятся ватными. Собираю себя по кусочкам, понимая, что не имею права показывать слабину. Ни перед кем. Тем более — перед ним. Делаю глубокий, дрожащий вдох, выпрямляю спину — насколько это возможно в этом мешке. Руки опускаю по швам, сжимаю кулаки, чтобы не видно было, как они дрожат.

Дверь с лязгом начинает открываться. Я замираю, впиваясь взглядом в появляющуюся полосу света из коридора. Мне кивают, призывая выйти. Действуя на автомате, выученном за эти дни, поворачиваюсь к стене, завожу руки за спину, расставляю ноги. Меня быстро, без лишних прикосновений, проверяют и ведут по коридору. Когда останавливаюсь перед знакомой дверью в комнату свиданий, сглатываю ком в горле.

Меня впускают. Эрен стоит у окна, спиной. Он оборачивается. Несколько секунд — тяжёлых, измеримых ударами сердца — он сканирует меня с ног до головы. Вздыхает, и уголок его рта дёргается в подобие улыбки. Я неуверенно улыбаюсь в ответ, жадно ловя каждую черту его лица. Он похудел. Тени под глазами говорят о бессонных ночах. Либо ищет улики, чтобы оправдать. Либо ищет, чтобы забыть.

— Ты похудела, — констатирует он, и в его голосе нет тепла.

Он подходит к столу, отодвигает стул со скрипом, который заставляет меня вздрогнуть, и садится. Жестом приглашает меня сесть напротив. Не словом. Жестом. Как начальник подчинённого. Я послушно опускаюсь на стул, пряча свои красные, потрескавшиеся от холода и дешёвого мыла руки под стол, на колени.

— Ты тоже выглядишь неважно, — робко замечаю я, уставившись на его галстук. На узел, затянутый слишком туго. Он пропускает мою реплику мимо ушей, как не относящуюся к делу. Складывает руки перед собой. Поза прокурора. Начинается.

— Амина. У меня мало времени. Ответь на три вопроса. Чётко. Без эмоций. — Его голос низкий, ровный, лишённый всяких интонаций. Голос суда. Я киваю, сжимая колени так, что кости болят.

— Первый. Ты уверена, что не видела нож до момента, когда он оказался у тебя в руках? Не на столе, не на полу, не в руках у Кемаля? Пересмотри момент в голове ещё раз.

— Я… не видела. Он просто… был. В моей руке.

— «Был». Неудовлетворительный ответ, — отрезает он. — Второй. Ты видела, куда отошёл от тебя Кемаль, когда дал стакан?

— Он… смешался с толпой. Кажется, пошёл к выходу на террасу. Кто-то его позвал. Но я не знаю кто.

— Запомни, здесь нет «кажется». Есть «да» или «нет». Третий вопрос. — Он наклоняется чуть вперёд, и его глаза, наконец, ловят мои, пригвождая к месту. — Может все-таки это ты его убила?

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Это не вопрос следователя. Это ловушка. Проверка. Он смотрит, кто перед ним: жертва, жаждущая справедливости, или зверь, познавший вкус крови. Он ищет монстра. Во мне.

Я открываю рот, но звук не идёт. Весь мой подготовленный внутренний стержень гнётся под тяжестью этого взгляда. Что он хочет услышать? Твердое «нет». Или тихое «да». Любой ответ кажется ловушкой.

Секунда длится бесконечно. Эрен моргает, словно сбрасывая с ресниц какую-то тяжесть, и откидывается на спинку стула. Его пальцы начинают мерно, раздражающе ровно, постукивать по столу. Этот стук — отсчёт времени, которое у меня кончается. А я всё так же молчу, лишь потерянно хлопая глазами, чувствуя, как предательская дрожь поднимается от коленей к животу.

— Эрен… — выдавливаю я, наконец.

От нервов облизываю пересохшие, потрескавшиеся губы и тут же прикусываю нижнюю до боли, чтобы вернуть себе контроль. Эрен прищуривается. В его взгляде нет ни сочувствия, ни злости. Есть что-то хуже: профессиональная оценка. Он видит панику, неспособность ответить, слабость — и регистрирует это как данные. Можно ли теперь что-то спрашивать? Или это испортит всё? Но тишина между нами превращается в стену.

— У меня… — голос срывается, я делаю глоток воздуха, — …есть шанс выйти отсюда?.

— Шанс есть всегда, пока судья не огласит приговор. Статистика рассматривает все вероятности.

— То есть… шанс есть, — говорю я глухо. — Просто ты не знаешь, какой. Или не хочешь сказать. А какие вероятности рассматриваешь ты? Как прокурор?

Эрен замирает. Его пальцы, лежащие на столе, чуть сжимаются, белеют костяшки. Мне кажется, я вижу, как дрогнула мышца на его скуле — единственная утечка информации из-под каменной маски. Он долго смотрит на меня, и в его взгляде происходит сдвиг, но я не могу понять, что это означает.

— Первая вероятность: ты жертва. Тебя подставили. Твоё место здесь — ошибка. — Он делает паузу, давая этим словам проникнуть в меня, обжечься о них. — Вторая: ты лжёшь. Убила. Твоё место здесь — законно.

Воздух в комнате леденеет, мы словно оказались в Антарктиде. Он выложил карты на стол. Чёрное и белое. Жертва или преступница. Между ними — ничто. Полутонов нет.

— А что… рассматриваешь ты? Как муж?

Наступает тишина. Такая тихая, что в ушах звенит. Он отводит взгляд, впервые за всю встречу, смотрит на поверхность стола, будто ответ скрыт там. Секунды тянутся в муке.

— Как муж… я рассматриваю вероятность, что не знал тебя вовсе. И это — самая сложная версия для работы.

Удар тише щелчка затвора, но он раскалывает меня пополам. Я чувствую, как что-то внутри беззвучно ломается. Смотрю на то, как он встает. Стул отодвигается с резким скрежетом.

— Следующая встреча — с адвокатом. Готовься. Он будет жёстче меня.

Эрен бьёт кулаком по двери, подавая знак надзирателю. Не оглядывается. Дверь открывается, впуская шум и свет коридора. Он делает шаг в этот свет, и его силуэт начинает растворяться.

— Эрен! — крик вырывается у меня прежде, чем я понимаю это. Хриплый, отчаянный. Он останавливается. На пороге. Пол-оборота. Его профиль — резкий, как лезвие, на фоне яркого света.

— Найди того, кто меня подставил, — выдавливаю я. — Я не убивала.