44 глава

Я хочу его порадовать. Не в знак благодарности, не потому что обязана ему теперь по гроб жизни, а просто потому что это желание идет изнутри, теплое и какое-то почти детское в своей искренности.

Эрен ни разу не намекнул, что теперь я ему должна, ни единым словом, ни взглядом, ни жестом не дал понять, что мое освобождение — это долг, который мне предстоит выплачивать. Он ведет себя со мной так, как обычно, может, чуточку внимательнее, чем в первые месяцы нашего совместного проживания, но эта разница настолько тонкая, что я иногда сомневаюсь, не придумываю ли я ее себе.

А так мы по-прежнему спим в одной кровати, но не прикасаемся друг к другу. Рядом, но на расстоянии вытянутой руки, которое я не решаюсь сократить. Каждое утро и иногда вечерами ходим в главный дом, где все чинно и прилично, где мы сидим за одним столом с его семьей, обмениваемся дежурными фразами и никто никогда не догадается, что между нами — пропасть. В течение дня он на работе, я то в библиотеке за книжкой, то сериалы смотрю, то гуляю по торговому центру, предварительно поставив мужа в известность, куда и зачем планирую выходить из дома. Мне нравится ему отчитываться, хоть он и не просил. В этом есть что-то уютное, почти семейное, какая-то ниточка, которая связывает меня с ним даже на расстоянии.

Смотрю на кружевное нижнее белье, разложенное на столешнице в ванной. Красивое, но неудобное. Я даже не представляю, как такое можно носить на постоянной основе — эти кружева впиваются в кожу, эти ленточки норовят сползти, эти прозрачные вставки заставляют чувствовать себя раздетой, даже когда ты одета. Когда я его надела, почувствовала себя девушкой на продажу, если стоять в нем без верхней одежды. Неужели мужчинам такое нравится? Судя по видео, которое смотрела тайком, пока мужа нет дома, они в восторге от подобных нарядов, у них загораются глаза, перехватывает дыхание, они смотрят так, будто видят самое желанное в мире.

Вздыхаю, выхожу из ванной и иду в гардеробную. Как все-таки сложно наладить контакт с мужчиной, к которому тянет, но к которому не знаешь, как подступиться. Наша единственная ночь была результатом неконтролируемых эмоций, стечения обстоятельств, чужой воли и моего тогдашнего отчаяния. С тех пор я ни разу не видела, чтобы Эрен расслаблялся. По мне, он начеку все двадцать четыре часа семь дней в неделю. Даже дома, даже наедине со мной, даже когда думает, что я сплю. Видимо, урок в виде меня усвоил крепко: близость ведет к проблемам, женщина — это риск, доверие — это слабость.

Смотрю на свое отражение в зеркале. С первой нашей встречи внешне я не очень изменилась. Те же волосы, те же глаза, те же очертания лица. Даже худоба, приобретенная в СИЗО, почти исчезла, щеки округлились, тело вернуло свои формы. Внутри я, конечно, другая — не такая отчаянная, не такая наивная, не такая неблагодарная за то, что имею. Усмехаюсь своим мыслям. Только вот Эрен все тот же по отношению ко мне: сдержан, отстранен, местами холоден, как та стена, через которую не перебраться.

И чем больше я об этом думаю, тем страшнее становится. Скоро год нашему браку, а близости между нами, кроме той единственной ночи, из-за которой он и женился, больше не было. Я просыпаюсь рядом с ним каждое утро, чувствую тепло его тела, вижу его лицо на подушке, слышу его дыхание — и внутри все переворачивается от нежности, от желания прикоснуться, от этого глупого, теплого, почти девичьего чувства, которое я к нему испытываю. Но он не делает шагов. Не приближается. Не показывает, что я ему нужна как женщина.

И в голову закрадывается мысль, от которой холодеют кончики пальцев: а что, если он не испытывает ко мне телесного желания? Что, если я для него — просто обязанность, просто груз, просто человек, которого нужно защищать, но не тот, от кого перехватывает дыхание? Ведь рано или поздно, думаю, глядя на свое отражение, у него возникнет мысль привести в дом вторую жену. Ту, которая будет его возбуждать. Ту, ради которой он захочет срывать кружевное белье, не думая о последствиях. Ту, с которой он не будет держать дистанцию в двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Подхожу к его половине гардероба. Воровато дотрагиваюсь до белоснежных рубашек, висящих на плечиках, идеально отглаженных, пахнущих им и чем-то неуловимо домашним. Стягиваю одну с вешалки, стараясь не думать о том, что я делаю, отключая внутреннего цензора, который наверняка бы сказал: «Амина, это глупо, это по-детски, это нелепо». Скидываю шелковый халат на пол, оставаясь на мгновение обнаженной, от чего кожа покрывается мурашками, и быстро натягиваю на себя рубашку. Она мне доходит до середины бедер, мягкая, чуть шероховатая, пропитанная его запахом. Закатываю рукава, хихикаю своей дерзости, чувствуя себя почти девчонкой, которая стащила папин пиджак, пока никто не видит.

Поворачиваюсь к зеркалу. Подмигиваю себе и поднимаю руки, чтобы распустить волосы, позволяя им рассыпаться по плечам. На мгновение чувствую себя озорницей, кем-то другим, не той тихой Аминой, которая отчитывается о каждом выходе из дома. Кривляюсь, кручусь, любуюсь собой — в этой рубашке, в этом свете, в этом моменте, который принадлежит только мне. В какой-то момент, крутанувшись в очередном пируэте, испуганно замираю.

Напротив гардеробной стоит Эрен.

Я не слышала, как он вошел. Не слышала шагов, не слышала, как открылась дверь, не чувствовала его присутствия — и вот он здесь, в нескольких метрах, смотрит на меня. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая все мысли. Внутри взрывается фейерверк из самых противоречивых эмоций: стыд от того, что меня застали в таком виде, страх от неожиданности, и что-то еще, горячее, что разливается по венам, когда я вижу, как меняется его взгляд.

Его глаза — всегда такие вежливые, такие отстраненные, такие корректные — постепенно темнеют, уступая место чему-то темному, необузданному, первобытному. Я никогда не видела у него такого выражения. Он смотрит на меня так, будто видит впервые, будто я не просто Амина, его формальная жена, а что-то другое — желанное, запретное, не предназначенное для вежливых взглядов. Этот взгляд пугает меня до дрожи в коленях и одновременно возбуждает так, что становится трудно дышать.

Я стою, не в силах пошевелиться. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым, тяжелым, как перед грозой. Я не знаю, что делать: то ли спрятаться, забиться в угол гардеробной, прикрыться руками, то ли взять себя и ситуацию в руки, сделать шаг навстречу, сказать что-то, разрядить эту тишину. Но язык прилипает к небу, ноги словно вросли в пол, и я только смотрю на него расширенными глазами, чувствуя, как под его взглядом горит кожа, скрытая его рубашкой.

— Я тут… — мямлю, прикусывая губу и чувствуя себя полной дурочкой в его рубашке, под его взглядом, в этой повисшей между нами тишине.

Эрен открывает рот, хочет что-то сказать, но вместо слов просто выдыхает — тяжело, шумно, будто воздух вдруг стал ему мешать. Облизывает губу, поднимает руку к вороту рубашки, чтобы распустить галстук и расстегнуть несколько пуговиц, обнажая шею, ключицы, начало грудной клетки. Ему словно трудно дышать, будто ему не хватает кислорода, будто мое присутствие в его одежде выбило из него весь привычный контроль.

Либо пан, либо пропал. Понимаю: это, наверное, единственный шанс, когда можно создать между нами мостик сближения, перекинуть ниточку через ту пропасть, что разделяла нас весь этот год. Не имею права упустить эту возможность. И как бы сильно ни волновалась, как бы ни понимала, что понятия не имею, что вообще делать дальше, поддаюсь интуитивному чутью, тому самому внутреннему голосу, который шепчет: «Сейчас или никогда».

Делаю несколько шагов к Эрену и замираю на расстоянии вытянутой руки. Вижу, как дрожат мои пальцы, когда тяну их к галстуку, медленно стягиваю его с его шеи, чувствуя подушечками тепло его кожи, биение пульса. Вижу, как Эрен сжимает челюсть — так, что желваки ходят под кожей, и как раздуваются его ноздри, но он не шевелится, не притягивает и не отталкивает. Он будто живая статуя, будто боится спугнуть, боится разрушить этот момент, боится поверить, что это происходит наяву.

Дрожащими пальцами берусь за пуговицы его рубашки. Расстегиваю медленно, одну за одной, снимаю с него пиджак, стягиваю рубашку с плеч — всё летит на пол, к нашим ногам, образуя беспорядочную кучу из ткани, которая больше не разделяет нас. Подхожу вплотную, чувствуя жар его тела даже сквозь тонкую ткань своей — его — рубашки. Привстаю на цыпочках и целую.

Точнее, просто прижимаюсь губами к его сомкнутым губам. Робко. Нерешительно. Замираю.

Он не реагирует несколько долгих, бесконечных секунд. Стоит неподвижно, только дыхание сбивается, становится глубже, тяжелее. Будто внутренняя программа в нем пытается перенастроиться на новую задачу, которую раньше никогда не выполняла, будто процессор перегружен и не знает, как обработать этот сигнал. Я уже готова отшатнуться, провалиться сквозь землю от стыда, подумать, что всё поняла неправильно, что он не хочет, что я ошиблась…

И тут словно происходит запуск.

Он сгребает меня в охапку — резко, жадно, без предупреждения. Его руки смыкаются на мне, прижимают так крепко, что становится трудно дышать, но это самое прекрасное удушье в моей жизни. Он сжимает меня, рвано дышит куда-то в мои волосы, в шею, а потом его губы находят мои — и это уже не робкое прикосновение, а нечто совсем другое. Жадное, алчное, голодное. Он целует меня так, будто умирал без этого все месяцы нашего брака, так, будто я — воздух, вода, единственное, что имеет значение.

Я отвечаю — неумело, но отчаянно, цепляясь за его плечи, за его шею, за него всего.

Он ведет меня к кровати, не разрывая поцелуя, не давая опомниться, не позволяя ни одной мысли пробиться сквозь этот ураган ощущений. Садится на край и притягивает меня к себе, усаживая сверху, и я чувствую его руки на своих бедрах, его дыхание на своей коже, его всего — такого близкого, такого желанного, такого моего.

Чувствую, как вздрагивают его пальцы, когда он понимает, что под рубашкой ничего нет — ни кружев, ни ткани, ни преград, только моя кожа, горячая и живая. И судя по тому, как он прикусывает от неожиданности мою губу, это его шокирует и одновременно заводит до такого состояния, что даже дышать становится тяжело. Оказавшись сверху на Эрене, ощущаю натянутость ткани брюк в области паха — твердую, явную, не оставляющую сомнений в том, что я ему нужна, что всё это не игра моего воображения. Ерзаю от смущения, от неожиданности, от переполняющих странных эмоций, которые невозможно разобрать на составляющие — там всё смешалось: страх, восторг, желание, неловкость и какое-то первобытное торжество.

Эрен одной рукой обхватывает мою шею, второй крепко прижимает к груди, будто фиксирует, чтобы я не совершала лишних движений, не ускользнула, не передумала. Утыкается губами мне в шею, дышит тяжело, горячо, так, что мурашки бегут по позвоночнику табуном испуганных лошадей.

— Ты что-то приняла? — хрипло, глухо спрашивает, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.

Я сначала обижаюсь, вспыхиваю — ну как можно, ну зачем он спрашивает, ну неужели не видит, что это я, настоящая, без допингов и стимуляторов? Но передумываю раздувать из мухи слона. Вместо этого улыбаюсь, глядя прямо в его потемневшие, почти чёрные глаза.

— Клянусь, что ничего не принимала, что все мои действия и желания осознанны и добровольны, — торжественно, как юридическую клятву, произношу, обнимая мужа за шею, когда он убирает руки с моей шеи.

Он замирает на секунду, а потом уголок его рта дергается вверх — и это такая редкая, такая драгоценная усмешка, что у меня сердце пропускает удар.

— Тогда клянусь сегодня замучить тебя до смерти, — говорит он низко, вкрадчиво, и в его голосе столько обещания, что внутри всё переворачивается. — Помилование и обжалование не гарантированы.

И прежде чем я успеваю ответить, он одним движением сдергивает с меня рубашку — его рубашку, которая только что была моей защитой и моим соблазном. Теперь я обнажена перед ним полностью, без укрытий, без прикрытий, и его взгляд скользит по мне так, что кожа покрывается мурашками, а дыхание перехватывает.

Он ласкает меня — медленно, изучающе, будто запоминает каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Его пальцы, такие уверенные в зале суда, такие твердые на работе, сейчас касаются меня с какой-то благоговейной осторожностью, от которой дрожат колени, подрагивает живот, ноют грудь и низ живота, требуя продолжения, требуя большего. Я выгибаюсь под его руками, ловлю ртом воздух, чувствуя, как тело откликается на каждое прикосновение, как плавится под его губами, как теряет контроль над реальностью.

Оказавшись на кровати, откидываюсь на подушки и наблюдаю, как Эрен снимает остатки одежды — уже без спешки, но с такой сосредоточенностью, будто решает самую важную в жизни задачу. А потом он устраивается на мне сверху, нависает, заглядывает в глаза и целует — глубоко, медленно, обещая всё, что будет дальше.

И когда он входит, я чувствую каждую клетку своего тела. Сначала туго, тесно, почти больно от непривычки, от долгого перерыва, от того, как сильно я сжимаюсь от напряжения. Но он терпелив, он ждет, он дает мне время привыкнуть, и постепенно боль уходит, сменяясь чем-то другим — тягучим, горячим, невероятным. Дрожь пробегает по всему телу, концентрируется где-то внизу живота, и я слышу, как его дыхание сбивается, как он перестаёт себя контролировать.

В какой-то момент я открываю глаза и вижу его лицо — расслабленное, открытое, без привычной маски, без защиты. Эрен позволяет себе быть настоящим, позволяет себе чувствовать, позволяет себе утонуть в этом моменте вместе со мной. И это, наверное, самое интимное из всего, что между нами сейчас происходит. А еще… я понимаю, что люблю его.