52 глава
Солнце сегодня неприлично ярко светит. Такое бывает только в те дни, когда предстоит что-то важное — природа будто специально включает софиты, чтобы ни одна деталь не ускользнула от внимания. Скрещивая руки на груди, опираюсь о капот машины, следя за дверью, откуда выходят заключенные — освобожденные либо по УДО, либо отмотавшие полный срок. Обычные люди с обычными надеждами. Для них сегодня первый день новой жизни. Для одного из них — последний день старой.
Сразу замечаю старшего Берсова, вышедшего из двери. Узнаю по походке, по тому, как несёт себя — даже после зоны в нём чувствуется та самая нагловатая уверенность, которую он передал сыну. Он щурится от солнца, скупо улыбается чему-то своему, оглядывается по сторонам в поисках встречающих. Никого нет. Его взгляд натыкается на меня.
Замирает. Секунда — и он узнаёт.
Слегка кивает — осторожно, оценивающе. Я в ответ киваю — коротко, без эмоций. И он понимает: моё присутствие здесь не просто так. Не приветствие, не любезность, не случайность. Он идёт в мою сторону, не торопясь, явно прокручивая в голове варианты, пытаясь угадать причину моего приезда. Каждый шаг даётся ему с усилием — ноги не слушаются, но он держит марку.
— Никак не ожидал вас увидеть, Эрен Исмаилович, — Берсов скупо улыбается, останавливаясь в паре метров. В его голосе — попытка дружелюбия, за которой прячется тревога. Я усмехаюсь. Руку для пожатия не протягиваю, радость от встречи не выражаю. Вообще ничего не выражаю.
— Садитесь. Нам есть куда съездить и поговорить.
Отчим Амины молчит секунду, потом открывает дверь и садится на пассажирское сиденье. Я за руль. Двигатель заводится с полуоборота, и мы выезжаем со стоянки. В салоне — гнетущая тишина. Она накручивает нервы быстрее любых слов. Берсов стискивает ручки сумки так, что костяшки белеют, смотрит в окно, но каждые несколько секунд косится в мою сторону — коротко, испуганно, пытаясь считать хоть что-то с моего лица. Бесполезно. Моё лицо — закрытая книга для таких, как он.
— Куда мы едем? — не выдерживает молчания. Голос чуть хриплый, напряжённый.
— Вы, наверное, сына хотите увидеть, — насмешливо приподнимаю уголок губ, не отрывая взгляда от дороги.
Мой ответ заставляет Берсова замереть. До него явно доходили слухи — в зоне всегда ползают слухи, — но одно дело слышать, другое — увидеть своими глазами. Сейчас он лишь поджимает губы, уставившись в окно. Молчит. Не задаёт глупых вопросов. Только пальцы сильнее сжимают сумку, когда мы выезжаем из города и сворачиваем на дорогу, ведущую к пансионату.
Ратмира после выписки из больницы я определил в хорошее место. Тихий пансионат за городом, сосновый бор, чистый воздух, квалифицированный уход. Содержание стоит ровно столько же, сколько он получал от меня по договорённости в начале нашего «сотрудничества». Ирония судьбы — теперь эти деньги работают на него же.
Я даже один раз свозил туда Амину. Чтобы она лично убедилась в благополучии братца, о котором на её месте я бы постарался забыть навсегда. Но это я. А это моя чуткая, нежная жена, которая умудряется верить людям даже после всего пережитого дерьма. Она смотрела на Ратмира с жалостью, а я смотрел на неё и думал о том, что такие, как она, — единственное, ради чего стоит марать руки.
Старшего Берсова везу не для свидания с сыном. Я везу его, чтобы он увидел. Чтобы понял: связываться с Аминой, садиться ей на шею, трепать нервы — не просто плохая идея. Это последняя идея в его жизни. Будут последствия. Без суда и следствия.
Машина въезжает в ворота пансионата. Берсов смотрит на аккуратные дорожки, ухоженные газоны, скамейки с выздоравливающими. На его лице — недоумение. Он ожидал чего-то другого. Тюремного лазарета, может быть, или психушки. А здесь — почти санаторий.
— Хорошее место, — говорит он осторожно.
— Лучшее для таких, как он, — отвечаю я, глуша мотор.
Выходим из машины одновременно. Я иду впереди, отчим Амины позади. Направляемся к главному корпусу. Персонал узнаёт меня, здороваются, никто не останавливает — я здесь свой. Периодически заезжаю к Ратмиру, напоминаю о себе. Мы даже играем в шашки. Ну как играем: он остатками пальцев двигает пешку, показывает, какую хочет «сожрать». Иногда я поддаюсь, он выигрывает, но Ратмир понимает — это подачка, иллюзия победы. И всё равно берёт. Потому что гнить в комфорте лучше, чем где-то под забором, без возможности себя обслужить и кому-то что-то сказать.
Берсов крутит головой по сторонам, считывает обстановку, кивает своим мыслям — явно недоумевает моей «щедрости». Мы подходим к палате. Я открываю дверь и пропускаю его первым. Захожу следом.
Ратмир вскидывает голову. В глазах вспыхивает привычный ужас, он мычит, елозит на кровати — и вдруг замирает. Его взгляд натыкается на отца. И в этом взгляде — столько всего: узнавание, стыд, отчаяние, надежда. Кажется, он вот-вот расплачется.
Отчим Амины замирает буквально на пороге. Так, что мне приходится обходить его стороной. Я направляюсь к окну, встаю спиной к ним, скрещиваю руки на груди. Наблюдаю за встречей отца и сына в отражении стекла.
— Это… это что?.. Что с ним? Кто?..
Голос Берсова срывается. Оборачиваюсь. Он переводит взгляд на меня. В глазах — тот же калейдоскоп, что был у Ратмира: ужас, неверие, желание понять, желание мстить. Но пока — только растерянность.
Я выдерживаю паузу. Даю ему дойти самому. Потом отталкиваюсь от подоконника и делаю шаг к нему. Берсов инстинктивно отшатывается — совсем чуть-чуть, но я замечаю.
— Он решил, что может лезть в мою семью, — говорю спокойно. — Решил, что может говорить гадости моей жене. Решил, что может шантажировать, угрожать, вымогать.
Пауза. Весомая, давящая, как бетонная плита. Берсов хватается за спинку кровати — единственная опора, чтобы устоять на ногах.
— Больше не решит.
Он смотрит на сына, потом на меня. До него начинает доходить. В глазах — всё: ужас, обречённость, решимость. Желание мстить борется с инстинктом самосохранения.
— Ты… ты это сделал? Но как… где доказательства?..
Я усмехаюсь. Той самой ледяной усмешкой, от которой преступники на допросах начинают заикаться. Ни сочувствия, ни сомнения — только абсолютная уверенность в своей безнаказанности.
— Доказательств нет. И не будет. Как не будет их и в следующий раз.
Берсов сглатывает. Я вижу, как он борется с собой, как хочет что-то сказать, что-то сделать — и не может. Потому что понимает: перед ним не человек, перед ним стена. Я подхожу вплотную. Смотрю прямо в глаза. Долго. Не мигая. Так, что он чувствует себя мышью перед удавом.
— Ты вышел по УДО, — говорю тихо, вкрадчиво, смертельно опасно. — Радуйся. Живи своей жизнью, где-нибудь подальше. Но если ты хоть на шаг приблизишься к Амине, хоть слово ей скажешь, хоть раз напомнишь о себе…
Киваю на Ратмира.
— С тобой будет то же самое. Только хуже. Исчезнешь так, что никто не найдёт. Ни следов, ни тела, ни доказательств. Ты меня понял?
Берсов сглатывает. Молчит. Только кивает. В отличие от сына до него доходит сразу. Я вижу в его глазах: выводы он сделал правильные. Значит, моя Амина теперь будет спать спокойно. Никто из этих уродов больше не посмеет к ней приблизиться.
Улыбаюсь. Коротко киваю Ратмиру — тот всё ещё сидит с застывшим ужасом на лице. Разворачиваюсь и иду к выходу. На пороге замираю, взявшись за ручку двери. Полностью не оборачиваюсь, только голову поворачиваю:
— Поживи здесь пару дней. Поговори с сыном. У вас будет время. — И добавляю, почти ласково: — А потом исчезни.
***
Бросаю взгляд на наручные часы и сквозь зубы цежу ругательство — пробка сожрала минимум полчаса, а я обещал быть вовремя. Работа подождёт, дела подождут, весь мир может подождать, но только не это. Амина, конечно, поймёт, даже взглядом не упрекнёт — она вообще никогда не упрекает. Но мне самому нужно быть там. Рядом. Сейчас.
Паркую машину у перинатального центра, вылетаю из неё, даже не проверив, закрыл ли дверь. Перешагиваю через две ступени, влетаю в холл и на секунду замираю — привычка, въевшаяся в кровь, заставляет сканировать пространство. Выходы, лица, детали, которые обычный человек не заметит. Но сегодня я здесь не для работы.
Взгляд находит Амину. Она стоит у автомата с напитками и снеками, задумчиво разглядывая ассортимент. Так сосредоточенно, будто выбирает не шоколадку, а решает судьбу мира.
Выдыхаю. Даю себе минуту, чтобы успокоить дыхание и сердцебиение. Странно — я не волновался так даже перед самыми сложными делами. А тут стою, как мальчишка, и собираюсь с духом, чтобы просто подойти к собственной жене.
Медленно приближаюсь сзади, замираю, наблюдая. Она всё ещё не замечает меня, перебирает в мыслях варианты. Не выдерживаю, нажимаю на шоколадку «три шоколада», прикладываю к оплате телефон, нагибаюсь, беру и протягиваю изумлённой жене.
— Как ты угадал, что я хочу именно эту? — в её глазах искреннее удивление, будто я только что прочитал мысли.
— Интуиция. — Пожимаю плечами, хотя на самом деле просто заметил, как она смотрела на эту шоколадку. Запоминать такие мелочи для меня так же естественно, как дышать. — Я опоздал?
— Нет, — Амина уже надкусывает плитку, жмурится от удовольствия. — Врача срочно вызвали, попросила подождать.
Не сдерживаюсь. Нагибаюсь и целую её в лоб, прикрывая глаза. Вдох — и вместе с её запахом в лёгкие вливается спокойствие. Моя гавань. Мой дом.
Рука сама опускается на большой живот — уже привычное движение, без которого я, кажется, разучился стоять рядом с ней. Задерживаюсь на секунду и чувствую толчок. Приветственный пинок, сильный, уверенный, будто ребёнок говорит: «Я здесь, папа, я жду». Уголок губ непроизвольно дёргается вверх. Убираю ладонь, но тепло от этого прикосновения остаётся.
Амина за раз съедает всю плитку, никак не реагируя на мой порыв. И правильно — что тут комментировать? Это просто мы. Хотя я знаю: внутри она сейчас трепещет. Потому что такие моменты — мои поцелуи, мои прикосновения, моё молчаливое присутствие — для неё дороже любых слов. И для меня тоже.
Идём по коридору к кабинету, и я чувствую, как Амина берёт мою руку, переплетая наши пальцы. Не одёргиваю — знаю, что ей сейчас нужна поддержка именно так, через прикосновение, через тепло. Мы присаживаемся на кушетку у кабинета, ждём. Я рядом.
Через полчаса появляется врач — запыхавшаяся, виноватая, извиняется за задержку и запускает нас внутрь. На первом УЗИ я тоже был рядом — Рания тогда не могла оставить операционную, а Амина до дрожи боялась идти одна. Я пошёл и увидел: моё присутствие её успокаивает. С тех пор всё просто: если ей нужно — я рядом. Всегда.
Беременность не стала для нас полной неожиданностью. Мы готовились, ждали, надеялись — спонтанно не получалось. Пережитый стресс давал о себе знать, организм Амины не сразу согласился создавать новую жизнь. Но однажды утром она влетела в гардеробную, тряся перед собой тест с двумя полосками, и плакала так, словно не верила, что это наконец случилось.
— У вас будет сын, — врач поворачивается ко мне, улыбаясь.
Я киваю, но взгляд прикован к монитору. Там он — мой сын. Маленький, живой, невероятный. Он активно шевелится, будто уже торопится жить. Амина в шутку говорит, что растёт будущий футболист. Мне всё равно, кем он станет. Главное, чтобы они оба были здоровы. Остальное я сделаю сам. Всё, что потребуется.
— Судя по выражению лица, ваш папа не особо в восторге, — замечает врач, обращаясь к Амине с лёгкой усмешкой. Амина скромно улыбается, бросает на меня быстрый взгляд и чуть сильнее сжимает мою руку.
— Он хотел девочку.
— Обычно мужчины хотят мальчиков, — удивляется врач.
— Эрен — исключение.
Она смотрит на меня глазами, полными любви. Я позволяю себе скупую улыбку — ту самую, что только для неё. Перевожу взгляд на монитор, где ещё виден силуэт нашего сына, и мысленно уже вижу наше будущее. Мы рядом друг с другом. И этого достаточно.
Что касается дочки.… Будет и дочка. Чуть позже.