15

Музыка вибрирует в теле, пробирает до. Свет бьёт в глаза — то голубыми, то малиновыми вспышками, воздух наполнен смехом, запахом духов, алкоголя и летнего зноя. Люди вокруг двигаются свободно, без лишних мыслей, просто проживая этот миг.

На танцполе тесно, но приятно — плечо задевает плечо, кто-то кружит партнёршу, кто-то подпевает, кто-то просто закрывает глаза и двигается в своём ритме. Музыка громкая, живая, и от неё хочется улыбаться.

Я отпускаю себя. Тело само подхватывает ритм — бедра плавно двигаются, руки скользят по воздуху, волосы сбиваются на плечах. Всё внутри наполняется лёгкостью, будто кто-то выключил тревоги и оставил только радость.

— Вот это да! — смеётся Лена, протискиваясь ко мне через танцующую толпу. — Ты шикарно выглядишь!

Я поворачиваюсь к ней, вся раскрасневшаяся, с пульсом на пределе.

— Спасибо, — киваю, и слышу свой голос едва ли не сквозь музыку. — Кажется, я соскучилась по таким вечерам.

Платье мягко колышется при каждом движении, ткань ловит свет — цветы на нём будто оживают. Вокруг — вспышки телефонов, смех, крики, кто-то тянет руки вверх. Песню сменяет новая, ещё более ритмичная, и зал взрывается.

Кто-то хватает меня за руку — танцевальный импульс, не более, — я улыбаюсь, кружусь, отпускают. Всё просто и свободно. В эти минуты нет ни работы, ни забот, ни разговоров с Эрланом. Только музыка, люди и ощущение, что мир наконец-то дышит вместе со мной.

Объявляют вальс. Музыка сменяется плавной, будто воздух становится мягче. Лена хватает Гришу, младшего повара, за руку и тянет его на середину зала. Он сначала мямлит, но через секунду уже держит её за талию, а она, сияя от счастья, обнимает его за шею. В её взгляде столько нежности, что даже самый черствый человек понял бы — она по уши влюблена. И, кажется, не без взаимности.

Я невольно улыбаюсь. В горах всё обостряется — чувства, эмоции, даже взгляды становятся громче. Здесь любовь не кажется выдумкой, она дышит рядом.

Погружённая в свои мысли, я вздрагиваю, когда кто-то мягко касается моего локтя. Оборачиваюсь — передо мной Марк. Его взгляд слишком уверенный, губы растянуты в лёгкой улыбке.

— Потанцуем? — спрашивает он, будто знает, что я не откажу.

Все взгляды вокруг будто пронзают спину. Отказаться — значит привлечь ещё больше внимания. Я делаю вид, что мне всё равно, и поднимаюсь.

— Почему бы и нет, — улыбаюсь, стараясь держаться спокойно.

Он кладёт ладонь мне на талию, слишком близко, слишком привычно. Я напрягаюсь, но продолжаю движение — шаг, поворот, ещё шаг.

— Я не могу винить тебя за то, что ты выбрала босса, — произносит Марк спокойно, но в голосе слышится яд. — Его шансы, конечно, покруче моих.

Я моргаю, не веря в то, что услышала.

— Простите, что? — отстранённо улыбаюсь. — С чего ты взял, что я кого-то выбираю?

— О, не строй из себя святую, Наташа, — фыркает он. — На базе уже ставки делают: ты против Лизы. Жена и любовница — классическая история.

Меня будто облили холодной водой. Внутри все дрожит от нарастающей злости. Ненавижу, когда люди домысливают правду, находясь очень далеко от этой правды.

— Это мерзко, — резко отвечаю. — И если думаешь, что я собираюсь обсуждать это, то ошибаешься.

— А зачем обсуждать, — Марк делает шаг ближе, — я всё видел. Ту сцену на веранде. Как он затащил тебя внутрь. С этого ведь всё началось, да?

Я замираю. Слышу, как кровь гудит в ушах. Танцующие вокруг будто исчезают, остаются только его слова. Ладонь чешется, чтобы вмазать от души, да так, чтобы гул стоял в ушах.

— Ты не знаешь, что говоришь, — шепчу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он усмехается, глядя прямо в глаза.

— Зато вижу, что не ошибся.

Я резко отступаю, вырываюсь из его рук. Вальс продолжается, но для меня музыка уже не существует. Люди всё так же кружатся, смеются, а я стою посреди зала, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Хочется выбежать наружу, вдохнуть свежий воздух, чтобы не захлебнуться от этой грязной догадки и злости.

Единственный способ бороться с подобными намёками — это не оправдываться, а смотреть прямо в глаза и презирать тех, кто пытается унизить.

— Повзрослей, Марк, — произношу спокойно, хотя внутри всё клокочет. Он действительно напоминает обиженного подростка, которому отказали в игрушке.

— Я не желаю, чтобы меня водили за нос, — рычит он, делая шаг ближе. — Ты же сама уже была готова со мной…

— Готова на что? — слова застревают где-то между злостью и шоком. — Ты слышишь себя вообще?

Он молчит, дышит тяжело, словно пытается что-то доказать — себе, мне, всему залу.

— По-моему, — выдыхаю, — на этом нам стоит остановиться.

Музыка замирает. Его руки сразу опускаются, хотя казалось, что схватит. Марк делает шаг назад, на лице снова эта фальшивая вежливость.

— Благодарю за танец, — бросает он, будто мы только что закончили любезный светский разговор, а не сцепились в нервной перепалке.

Я резко разворачиваюсь и иду прочь. Толпа всё ещё кружится в танце, но для меня музыка кончилась давно. Воздуха не хватает. В груди стучит злоба, руки дрожат.

И тут замечаю у выхода Эрлана. Он стоит у двери, разговаривает с Лизой. Она смеётся, что-то поправляет на его рубашке. Улыбается по-домашнему, уверенно. Её рука ненадолго касается его плеча — привычное, спокойное движение, как у женщины, которая знает, что может.

А он не отстраняется. Меня словно током бьёт. Всё внутри обрывается. Мимо проходят люди, кто-то окликает, кто-то зовёт на следующий танец — я никого не слышу. Мир будто схлопывается до одной картинки: он и она.

И несмотря на то, что Эрлан сам сказал мне: они с Лизой — только родители Саи, со стороны всё выглядит иначе. Их смех, их взгляды, то, как Лиза ненавязчиво поправляет ворот рубашки, а он спокойно позволяет ей это делать.… В этом есть нечто слишком тёплое, слишком близкое. Не так выглядят бывшие. Не так держатся люди, у которых всё — только ради ребёнка.

В груди поднимается злость, горячая и липкая. Слова Эрлана всплывают в памяти, но они уже не звучат убедительно. Они с Лизой стоят вместе так, что даже мимо проходящие туристы шепчутся, будто это семья, будто всё идеально. И я — зритель, случайная фигура, которой тут вообще не место.

Я неудивительно, что на базе ходят разговоры. Что ребята даже ставки делают — кто победит: бывшая жена или залётная сотрудница, которая и месяца не проработала. Эта мысль жжёт сильнее, чем взгляды, сильнее, чем собственная ревность.

Я мазохист. Наблюдаю за парочкой. Стоят чуть в стороне, разговаривают, смеются. Лиза кладет руку ему на плечо, и он не уворачивается. Напротив, чуть наклоняется к ней, будто что-то говорит прямо в ухо. Лиза в платье, красивая, уверенная, такая своя. И Эрлан рядом с ней — расслабленный, спокойный, будто с ней ему проще дышать.

Он может сколько угодно говорить, что они просто родители Саи, но так не смотрят друг на друга те, кто «просто родители». Так смотрят те, у кого между пальцами всё ещё тянется незримая нить.

Я не могу отвести взгляд. Это мучительно, противно, обидно до дрожи. Горло сжимает, в груди копится злость — на него, на неё, на себя. На то, что мне не все равно. На то, что я стою тут, как дура, и наблюдаю, как кто-то другой занимает место, которое я даже не успела примерить.

Музыка становится громче, кто-то смеется рядом, а я чувствую только одно — если не уйду сейчас, задохнусь. Однако, стоит ведущему объявить народный танец, как Лена, вся сияющая, первой выбивается из толпы и звонко говорит своему боссу:

— Эрлан, покажи Наташе, как у нас тут танцуют!

Все оборачиваются. Я чувствую, как к щекам приливает жар. Отлично. Шоу начинается. Эрлан, конечно, всё понимает, но не подает вида. Просто смотрит на меня с ленивой улыбкой и спрашивает:

— Ну что, рискнешь?

Отказаться? Очень хочется. Но стоит заметить в глазах Лизы самодовольное блестящее «ага, струсила» — и всё решено. Я улыбаюсь в ответ, уверенно поднимаю подбородок.

— Конечно, рискну.

Через минуту мы уже среди танцующих. Музыка заводит, ритм быстрый, почти дикий. Эрлан кладет ладонь мне на талию, и я чувствую, как под кожей вспыхивает электричество. Стараюсь дышать ровно, но грудь поднимается слишком часто.

— Расслабься, — шепчет он, почти касаясь губами моего уха. — Это всего лишь танец.

Всего лишь. Но тело знает, что это не так. Оно горит, двигается само, подчиняется ритму, подчиняется ему. Толпа хлопает, смеется, музыка усиливается. Мир за пределами площадки исчезает. Есть только мы, жаркие вспышки света и бешеное биение сердца.

Его рука крепче прижимает меня к себе, наши движения сливаются. Я уже не думаю, кто что подумает. Просто танцую. Просто живу.

Музыка обрывается, и я остаюсь без воздуха. Но ведущий объявляет медленный танец, и Эрлан, не спрашивая, снова притягивает меня. Его грудь почти касается моей, дыхание сбивается, пальцы чуть скользят по спине.

Я вижу в его глазах что-то опасное — обещание или предупреждение. И в этот момент понимаю, что если он отпустит, я упаду. Не потому что ноги не держат. Потому что после этого близкого, напряженного танца я уже не уверена, где заканчиваюсь я, и где начинается он.

В первые секунды я забываю, как дышать. Его ладони на моей спине — горячие, уверенные, будто знают, куда именно прикоснуться, чтобы под кожей побежали искры. Его дыхание касается моих волос, грудь плотно прижата к моей. Мир сворачивается до этого мгновения, до биения сердца, которое уже не различить — мое ли оно, или его.

— Лиза будет в восторге, — вырывается у меня, потому что сказать хоть что-то надо, иначе просто утону в этом взгляде.

— Лиза? — в уголках его губ играет едва заметная усмешка. — Мы давно не обязаны друг другу объясняться. И уж точно не перед ней я держу ответ.

— Значит, вообще ни перед кем? — спрашиваю, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно срывается.

— Это зависит, — отвечает он тихо, почти касаясь губами моей щеки. — Если появится та, кому можно доверять — может, тогда и придется.

— Ха, — усмехаюсь, хотя внутри всё дрожит. — И что, не нашлась такая?

— Не все выдерживают. Сложно быть верным, когда рядом те, кто видит только выгоду, — говорит он с такой спокойной уверенностью, что хочется или врезать, или поцеловать.

— А мужчинам, конечно, труднее быть верными, чем женщинам? — не удерживаюсь от сарказма.

— Это зависит от женщины, — в его голосе появляется опасная мягкость.

— То есть всё сводится к тому, сможет ли она его… удовлетворить? — говорю с вызовом, заглядывая прямо в глаза.

— В том числе. Но не только в постели. Мужчину удерживает не тело, а то, как рядом с женщиной ему живется.

Его пальцы чуть сжимаются на моей талии, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Этот танец — пытка. Слишком близко, слишком горячо.

— Ты уверен, что не ошибаешься? — шепчу, уже не узнавая свой голос.

— Например, в тебе? — он усмехается. — Если бы ты сегодня не позволила Марку прижать тебя на танцполе, я бы, может, поверил, что ты не играешь.

— А ты, видимо, не заметил, как быстро я ушла от него? — прищуриваюсь.

— Тебе вообще не стоило с ним танцевать, — спокойно бросает Эрлан.

— Он просто хотел похвастаться перед своими дружками, — отвечаю сквозь зубы. — Им, кстати, тоже есть чем заняться — ставки делают, кто победит: бывшая жена босса или его новая игрушка.

Его взгляд темнеет, пальцы чуть сильнее сжимают мою талию. Музыка кончается, но он не спешит отпустить. Мы стоим посреди танцпола, в воздухе гремит чужой смех, но для меня сейчас — только этот взгляд. И я понимаю: ещё секунда — и всё закончится или начнется заново.

— Так давай подкинем им повод для разговоров, — говорит он с хищной усмешкой.

Прежде чем я успеваю ответить, его рука оказывается у меня на затылке. Он притягивает меня к себе резко, без предупреждения, так что воздух вырывается из груди. Его губы накрывают мои — требовательно, настойчиво, почти грубо. Этот поцелуй не про нежность, а про власть, про вызов, про желание доказать что-то и себе, и всем вокруг.

Я хочу оттолкнуть его, но не могу. Пальцы сами цепляются за его рубашку, сердце достойно может принимать участие в симфоническом оркестре. Мир рушится до звука музыки, до горячего дыхания между нами. И в этот момент я понимаю — он чувствует то же самое. Когда Эрлан отстраняется, я всё ещё не могу прийти в себя. Губы горят, дыхание сбивается, и, чтобы скрыть смятение, я улыбаюсь — дерзко, почти играючи.

— Жалеешь, что музыка не закончилась раньше? — спрашиваю, едва дыша.

— Если бы закончилась, я бы заставил её играть снова, — отвечает он, глядя прямо в глаза. — Хотя, может, нам стоит просто начать заново — без зрителей, без масок.