3

Лена оставляет меня распаковывать чемодан и «прийти в себя», заранее предупредив, что ужин в общей столовой с отдыхающими будет ровно в семь вечера. Сказала это таким тоном, будто лично президент объявил график, и отступать нельзя. Я кивнула, хотя внутри хотелось закатить глаза: ну конечно, ужин — святое, всё остальное подождёт.

Я могла бы объяснить подруге, что душ у меня займёт максимум пять минут. Что я не собираюсь устраивать вечер перевоплощений и колдовать над макияжем, будто собираюсь на красную дорожку, — достаточно просто смыть с себя дорожную пыль, натянуть что-то удобное и уже выглядеть человеком. Но я не стала попусту тратить слова. Лена, как всегда, в своём репертуаре: предупредить заранее, как будто я маленькая девочка в лагере, которой нужно разжёвывать каждую мелочь.

Закрываю за ней дверь, прислоняюсь к ней спиной и позволяю себе минутку тишины. В голове прокручиваю: «Распаковать чемодан? Серьёзно? Ага, прямо сейчас, после дороги, когда я чувствую себя как помятый пирожок. Вот пусть чемодан подождёт. Я нуждаюсь в душе и смене одежды, иначе к ужину меня можно будет подавать на блюде в качестве 'гостьи под соусом усталости'.»

Провожу рукой по волосам, чувствую, как они неприятно липнут к коже, и криво усмехаюсь: «Ну вот, горный ретрит, говорите? Душ — мой первый духовный опыт здесь. Только он способен вернуть мне веру в жизнь».

Ирония, конечно, спасает, но на самом деле я ощущаю странное облегчение: впервые за весь день я могу закрыться одна, без взглядов и комментариев, без необходимости соответствовать. Только я, чемодан и перспектива горячей воды. И пусть весь этот новый мир подождёт хотя бы десять минут.

Я раскрываю чемодан и первым делом вытаскиваю косметичку и легкий шарф — привычный набор «скорой помощи» для женщины в новой обстановке. Всё остальное может подождать. Для начала — душ. А там уж решу, что надеть к этому торжественному сборищу в семь вечера.

Выходя на галерею, я удивляюсь: вокруг ни души, будто весь дом вымер. Хотя снизу доносится приглушённый шум голосов и звон посуды. Значит, жизнь всё же кипит, просто не здесь. Галерея пахнет свежим деревом и травами, и в этой тишине я ощущаю себя героиней фильма, которая вот-вот наткнётся на роковую встречу. Но нет — всего лишь иду в душ.

Ванная оказывается неожиданно просторной и очень даже современной для «деревенского ретрита». Огромная ванна, отдельная душевая кабинка со стеклянной дверцей — всё аккуратно и добротно. На вешалках развешаны полотенца, а ещё несколько, идеально свернутые, лежат стопками на деревянной подставке. Я трогаю одно — оно мягкое, пушистое и, главное, гигантское. Сразу видно: хозяин базы строгий, но про комфорт людей позаботился.

Я невольно усмехаюсь: «Ну вот, жить можно. Даже без мрамора и позолоты. Придётся признать: иногда скромность выигрывает».

Привыкшая к перебоям с водой в своей городской квартире, я подпрыгиваю, когда из раструба льется такой поток воды, что на секунду кажется — меня собираются смыть обратно в цивилизацию. С трудом убавив напор, я облегчённо выдыхаю и хвалю себя за то, что не поленилась надеть шапочку для волос: сушить их сейчас точно было некогда. До ужина оставалось меньше часа, а сидеть за столом с мокрой головой — это уже не «свобода от городских условностей», а чистой воды провинциальный позор.

Первые минуты я просто стою под этим напором, позволяя воде смывать усталость дороги и остатки городского шума, который ещё жужжит в голове. И только потом берусь за мыло. В городе у меня целая армия баночек для «идеальной кожи под камеру», но здесь, в горах, я неожиданно решаюсь устроить себе маленький бунт против привычек. Обильно намыливаюсь и вдыхаю свежий, немного травяной аромат, словно сама природа решила меня «отшлифовать» к ужину. И вот стою я, вся в мыльной пене, и думаю: может, эти горы и правда способны смыть с человека всё лишнее? Хотя бы на время.

Однако мыльная пена предательски просачивается под неплотно прикрытые веки и мгновенно превращает их в адское пламя. Я начинаю шипеть, словно кошка, наступившая на грабли, и в панике смываю всё водой. Полуслепая, наощупь тянусь к полотенцу… и, конечно же, оно с гулким «шлёп» падает на пол, выскользнув из мокрых пальцев.

— Отлично, Наташка, welcome в новую жизнь: свежая, чистая и абсолютно беспомощная, — бурчу себе под нос, шаря рукой в пустоте.

И именно в этот момент за спиной раздаётся низкий мужской голос, спокойный и до обидного насмешливый:

— Позвольте помочь.

Прищурившись сквозь слёзы, я всё-таки различаю силуэт, и сердце падает куда-то в желудок. Конечно же, это он. Эрлан. Худая, жилистая фигура, от которой веет какой-то дикой силой, — та самая, что минуту назад ловко управлялась с седлом. Отличный момент для продолжения знакомства: я, полуслепая, в мыльной пене и с полотенцем, которое держу, как римский легионер щит.

Наугад срываю другое полотенце с вешалки и моментально закутываюсь, оставляя край свободным, чтобы протирать слезящиеся глаза. Щёки горят не хуже, чем глаза. Стыд и злость накатывают разом.

Дергаюсь, пытаясь повернуться и хотя бы немного закрыться полотенцем, которое по законам физики хочет падать каждый раз, когда я делаю хоть малейшее движение. В голове мгновенно прокручивается список всех возможных способов опозориться, и каждый вариант почему-то ведёт к одному человеку: Эрлан. Да, точно, он. Голос узнаётся мгновенно — низкий, хрипловатый, с такой степенью иронии, что можно сжечь им лес.

Я хватательно цепляюсь за полотенце, пытаясь удержать его у груди, и одновременно делаю вид, что моя реакция — это часть сложной игры: мол, я не растерялась, всё под контролем. Но в глубине души ощущаю, что вот-вот сдамся: сердце бьётся так, будто хочет выскочить наружу, а щеки сами начинают демонстрировать мои внутренние крики ужаса.

— Это вы всегда так появляетесь? — произношу я с натянутой иронией, хотя внутри хочется закричать: «Почему именно я?! Почему прямо сейчас?!»

Эрлан, не двигаясь и не моргая, оценивающе смотрит на меня глазами цвета черного кофе. Мне становится неловко не только из-за полотенца, но и из-за того, как этот взгляд заставляет чувствовать себя маленькой, хотя я привыкла управлять вниманием. В то же время появляется странная дрожь — ощущение, что этот человек производит впечатление настолько сильное, что на него можно положиться, что в моей городской жизни я давно не испытывала.

Я пытаюсь смиренно улыбнуться, но улыбка выходит кривой, с оттенком сарказма: «Ну да, Наташа, вот твой шикарный дебют на горном ретрите — мокрая, бестолковая, перед мужчиной, который умеет расставлять акценты одним взглядом».

Он не уходит, не отворачивается, нет. Стоит и нагло продолжает рассматривать меня — спокойными, колючими глазами черного цвета. В уголках губ едва заметное движение — то ли усмешка, то ли издёвка. Ну хоть посмейся громко, что ли, чтобы я знала наверняка.

Вблизи он выглядит ещё опаснее, чем снизу с конюшни и в машине, когда мы ехали: кожа загорелая, натянутая на скулы, подбородок тяжёлый, будто высеченный, волосы тёмные, густые, как у главного героя в рекламе шампуня. И, конечно же, выше меня — хотя я сама не из маленьких. Черт, почему я сейчас это так отчетливо подмечаю, чем в первую встречу в аэропорту.

— Всё нормально? — наконец произносит он, голос низкий, с лёгкой насмешкой.

Да уж, нормально. Сижу, реву мыльными слезами, в душе, полуголая, а хозяин базы любезно интересуется моим самочувствием.

— Прекрасно, — огрызаюсь я, хватаясь за остатки самообладания, пока полотенце норовит предательски сползти. — У вас, что, тут так принято? Врываться в ванную, когда она занята другим человеком?

— Дверь не была заперта, — спокойно отвечает Эрлан, даже не пытаясь изобразить извинение.

— А вы не догадались, что шум воды — это знак, что здесь кто-то есть? — прищуриваюсь я, вытирая слезящиеся глаза краем полотенца.

— Через дверь? — его тон настолько невозмутим, что хочется чем-нибудь запустить.

— Самое лучшее, что вы можете сейчас сделать, — это выйти за неё, и побыстрее! — я указываю на дверь подбородком, потому что руки заняты полотенцем.

Он не двигается. Только чуть склоняет голову, будто размышляет, и ровным голосом добавляет:

— Я подумал, что вам нужна помощь.

— Да уж, помощь... — у меня едва не срывается истерический смешок. — Хотите полотенце подать? Или может, сразу фен?

— А в чём, собственно, проблема? — он смотрит на меня так, будто действительно не понимает, что не так. — По-моему, с вашей профессией у вас не должно быть предубеждений против наготы.

Я давлюсь воздухом и моргаю. Вот ведь гад! Наглость уровня "пожизненный чемпион мира".

Сперва мне хочется вспыхнуть и отрезать всё, что я думаю о таких "шутниках", но второе желание оказывается куда сильнее — как минимум зарядить ему кулаком в глаз. Типичная реакция мужчин, стоило узнать, что я модель и блогер: сразу начинают представлять себе голые фотосессии, словно я хожу по жизни исключительно в перьях да блёстках. Как будто профессия автоматически даёт лицензию пялиться.

— Я полагаю, вы не увидели ничего такого, чего бы вам не встречалось тысячу раз, — выпаливаю зло, закутываясь в полотенце так, будто это броня.

— Ошибаетесь, — он улыбается той самой насмешливой улыбкой, от которой кровь приливает к щекам ещё быстрее. — Никакая тысяча не стоит одного этого раза.

У меня внутри всё взрывается. Вот ведь самодовольный тип. Наверняка привык, что женщины млеют от каждого его слова.

— Ну раз уж у вас такие восторги, — я вскидываю подбородок, — запишите момент в дневник: "Сегодня подглядел за мокрой девушкой. Чувствую себя на высоте".

— Кстати, — продолжает он спокойно, будто мои колкости лишь подкидывают ему дров в костёр, — если вы уже закончили, я бы не прочь занять ваше место.

— Ради Бога, — я отступаю в сторону, указывая на душ широким жестом. — Только не забудьте табличку повесить: "Занято. Наглый хозяин моется".

Я сама поражаюсь, как у меня хватает наглости бросать эти фразы, когда сердце колотится так, что гул стоит в ушах.

Продолжая отчаянно прикрываться полотенцем, я пытаюсь проскользнуть мимо него. Он лениво отступает в сторону, но, конечно, не настолько, чтобы мне было легко пройти. Как нарочно, край полотенца цепляется за ручку двери, и оно предательски сползает вниз. Я успеваю ухватить болтающийся конец, но ноги скользят по мокрому полу, и на мгновение я понимаю: всё, сейчас рухну — и прямо у его ног.

Мгновенная реакция спасает меня: сильная рука обхватывает мою талию и удерживает от падения. Его ладонь горячая, а тело твёрдое, будто вырезано из дерева. И это ощущение — его близости — сводит меня с ума больше, чем угроза остаться нагой перед ним.

— Осторожнее, — советует он, медленно отпуская меня, а в его голосе звучит та самая лениво-хищная интонация, от которой кровь приливает к лицу. — Кажется, вы просто созданы для несчастных случаев.

Прикусываю губу, чтобы не выругаться вслух. Моё достоинство трещит по швам, а сердце грохочет так, будто я пробежала марафон.

— Не беспокойтесь, — бурчу я, вырываясь из его рук и крепче затягивая полотенце, — спасибо за помощь. Без вас я бы, наверное, тут трагически погибла.

Его губы кривятся в усмешке. Черные глаза сверкают, и я чувствую, что он прекрасно наслаждается моим смущением.

— Да уж, пожалуй, — отвечает он с насмешливой лёгкостью, будто обсуждает погоду.

А я внутри взрываюсь: великолепно, Наташа, просто блестяще. Приехала работать, а в итоге уже устроила бесплатное шоу в стиле "блондинка и полотенце против гравитации".

Глубоко вдыхаю и поднимаю подбородок выше, чем позволяют мои шейные позвонки. Видимо, решила сыграть роль королевы, попавшей в нелепую ситуацию. С полотенцем, криво завязанным на груди, и красными глазами после шампуня — да, именно так я всегда и представляла себе величие.

— Ну что ж, — говорю я как можно ровнее, будто только что сошла с подиума, а не едва не растянулась на мокром полу, — спасибо за заботу. Но дальше я справлюсь сама.

Он снова ухмыляется, и этот взгляд, пронзительный, оценивающий, явно говорит: он прекрасно понял, как мне неловко.

Я, стараясь не показать дрожь в коленях, прохожу мимо. Каждый шаг словно говорит: «смотри, я выше этого, я не какая-нибудь девчонка, которая теряется из-за того, что её поймали полуголой». А внутри меня вторит ехидный голос: «ага, выше… если не считать, что полотенце норовит сползти ещё ниже».

Сердце бьётся, щеки горят, но я демонстративно вскидываю брови и бросаю через плечо:

— И кстати, если я действительно создана для несчастных случаев, то вам стоит держаться подальше. Кто знает, может, следующая катастрофа затянет и вас.

И тут в его глазах снова вспыхивает этот дьявольский огонёк. Он не отвечает, только смотрит, как будто я — самая интересная загадка, которую он встречал за последнее время.

А я ухожу, изображая уверенность, хотя внутри чувствую себя, мягко говоря, героиней плохой комедии.