25

— А чего не на Камчатку? — голос Миланы, как мед, ленивый и сладкий. Таким тоном обычно говорят о новой помаде, а не о сломанной жизни. Ни тени сомнения. Ни секунды на мысли. Она будто смакует каждый звук, наслаждаясь своей ролью палача в шелковых перчатках.

Я вдруг замечаю, что дрожу. Меня колотит изнутри, чашка в руках выдает мелкую, предательскую дрожь. Вибрация идет из самой глубины, горячий чай не согревает, а лишь обжигает пальцы, будто касаюсь раскаленного металла.

— Уехала туда, куда был билет, — звук моего голоса кажется мне чужим, и я ненавижу эту робость, сжимающую горло. Внутри все обрывается, будто проваливаюсь в пустоту.

Милана вальяжно опирается бедром о перила, и в этой позе — вся ее суть. Она здесь хозяйка, а я — незваная гостья в собственном прошлом. Ее взгляд пуст. Абсолютно. В нем никогда не было ни тепла, ни сочувствия. Лишь та самая, знакомая до тошноты снисходительность, от которой когда-то немело все тело.

Воспоминания накатывают тяжелой, соленой волной. Прошлое ломится в запертую дверь, давит на плечо, пытаясь вышибить ее и ворваться в мое настоящее. Я чувствую, как стены, которые я так долго выстраивала, трещат по швам.

— Тоха искал тебя, — Милана бросает эту фразу, как ученый, наблюдающий за судорогами подопытного животного.

Ей нужна моя реакция. От этого имени по-прежнему ноет под ребрами. Тупая, призрачная боль, будто от старой раны, которая заныла к дождю. Хочется развернуться, уйти и запереться в комнате, как подросток, спасающийся от травли.

— Я думаю, он максимум поинтересовался пару дней, где я, а потом нашел себе занятие, — говорю, встречая ее взгляд. Глаза в глаза.

— А что если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю, усмехнувшись.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Мне нужно… время?

Говорить о том, что он меня заменил, бессмысленно. Мы обе знаем, что это так. Мой бывший изменял, а они с мужем прикрывали, потому что Тохе было выгодно оставаться со мной. Со мной, пока я была на вершине. Всем всегда выгодно, когда ты на вершине.

— А что, если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю я с короткой, сухой усмешкой.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Повторяю про себя, и горло сжимает спазм. Мне нужно было, чтобы вы все провалились сквозь землю. Воздух становится густым, как сироп, дышать трудно.

— Спасибо за заботу, — говорю, и губы растягиваются в неподвижную, вежливую улыбку.

Я стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг чашки, и мне дико хочется швырнуть ее вместе с содержимым прямо в Милану. Но даже этот истеричный взрыв не передаст и десятой доли того, что я чувствовала. Ощущение себя выброшенным и ни на что не годным хламом после всей правды. Тогда, когда все стало известно о Тохе и его изменах, я не просто оказалась преданной — меня уничтожили по капле: мою гордость, мои надежды, мою веру в людей.

Самое трудное — принять, что человек, которого ты считала любовью всей жизни, просто не видел тебя в своем будущем. Вообще. Никогда. А я? Я свято верила, что это любовь, и готова была прощать все. Вытирали об меня ноги — я находила оправдание. Помыкали мной — я называла это заботой. Мои победы высмеивали, но с удовольствием грели руки у моего успеха, когда он приносил деньги. Я закрывала глаза на ложь, на унижения, на насмешки в полголоса, потому что выбирала веру. Верила, что любовь — это когда терпишь и меняешься ради другого. Оказалось — я просто теряла себя по частям.

Моральное насилие — это не крик и синяки, это тонкие иглы: «Ты не права», «Ты слишком эмоциональна», «Кому ты нужна со своими амбициями», — и это съедает изнутри. Я закрывала глаза, потому что были контракты, потому что было «чуть-чуть терпения» и обещания, что завтра всё будет иначе. А завтра оказывалось утром того же дня, когда я опять ломалась об его холодность.

Теперь я понимаю: прощать — не значит растворяться. Прощать — значит поставить точку, не подпускать назад. Мне не понадобятся извинения того, кто не замечал моего сердца. Я уже не та, кто кричит «простите меня». Я злюсь. Я держусь. И, чёрт возьми, я живу дальше — своими правилами, своими выборами и с памятью, которая больше не даст мне снова отдать себя тем, кто не умеет любить всерьёз.

— В любом случае, я невероятно рада тебя видеть, — говорю я, и губы сами растягиваются в идеальную, отрепетированную улыбку. — Надеюсь, ваш отпуск здесь сложится просто замечательно.

Вот так. Аккуратно и красиво ставлю точку. Мое прошлое — не тема для светской беседы. Не хочу копаться в причинах, почему все, что я считала настоящим, оказалось дешевой и кривой подделкой.

Стоит мне занять место за рессепшенем, как появляется Роберт со стороны столовой. Мне, похоже, предстоит второй раунд борьбы со своим прошлым. В отличие от Миланы, Роберт приветливо улыбается и всем видом показывает, что рад меня видеть. В глазах искорки любопытства. Он подходит ближе, облокачивается и смотрит на меня.

— Значит ты администратор.

— Самый обычный администратор, — откликаюсь, нервно перебирая просто так бумаги.

— Сомневаюсь, что твой босс считает тебя заурядной, — смеётся Роберт, лениво опираясь на свои руки и глядя на меня так, будто снова мы друзья, снова шутливо общаемся, снова мы делаем вид, что друг друга уважаем и дорожим.

— Мой босс — мужчина, — отвечаю я, даже не моргнув. Не знаю, зачем продолжаю импровизировать, но слова сами складываются. — И, честно говоря, я сомневаюсь, что он вообще считает кого-то заурядным. У него слишком много забот.

— Понятно. Серьёзный такой. — Роберт смотрит на меня внимательнее, чем мне нравится. Ощущение такое, будто пытается считать меня. Подловить на лжи. — А когда мы увидим хозяина вашей базы?

— Как только вернётся. Я думаю…

Я не успеваю придумать что-нибудь нейтральное. По двору раздаётся знакомый звук мотора, тот самый низкий рык, от которого у меня внутри всё сразу становится слишком живым. Я поворачиваю голову в сторону открытой двери, будто меня кто-то дёрнул за ниточку.

— Возможно, это он, — тихо говорю я.

Через минуту Эрлан поднимается на крыльцо. Он идёт уверенно, будто рассекает пространство. Ветер растрепал его волосы, Сая сидит у него на согнутой руке, как маленький флажок победы.

Роберт выпрямляется, подаёт руку. Выглядит так, будто пытается угадать, как правильно себя вести при встрече с хищником. Он правильно считывает Эрлана, понимает, с этим шутки плохи, и лучше говорить прямо, а не косноязычно.

— Роберт, — представляется он. — Мы с женой приехали отдохнуть. И… если позволите… хотели бы узнать побольше о вашем месте. Может быть даже сделать небольшой обзор. Я веду раздел путешествий в социальных сетях.

— Понятно, — Эрлан пожимает руку, так, что Роберт чуть морщится. — После ужина найдём время поговорить. Сейчас я возвращаю дочь к няне и у меня есть кое-какие дела.

Его взгляд скользит ко мне. Даже не взгляд — вспышка. Непрозрачная. Знающая. По всему телу пробегается табун мурашек, а сердце екает. Я ощущаю его внимание каждой клеточкой, словно он подошёл вплотную и коснулся губами моей шеи, найдя пульсирующую жилку.

— Уверен, вам тут не будет скучно, — бросает он тихо, коротко кивнув Роберту. И уходит внутрь дома вместе с Саей, которая тихо сидела у него на руках. Либо малышка устала после путешествия с папой, либо приболела. Дверь закрывается громко.

— Ого, — протягивает Роберт, облокачивается на стойку. — Вот это характер. Сразу видно, кто тут главный. Он смотрел так, будто проверял меня на вшивость одним взглядом.

— Он всегда так смотрит, — отвечаю я, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри всё пляшет от эмоций. Я не совсем понимаю поведение Эрлана и его посылы. Ощущение такое, что за мной грешок. — Не любит пустые разговоры.

— Я заметил, — усмехается Роберт. — У вас с ним, случайно, не было размолвки? Такие взгляды…

— Абсолютно нет, — отвечаю я, отводя глаза. Слишком резко. Слишком честно. Слишком видно, что что-то есть. И бывший друг это замечает, конечно. Не комментирует, но скорее всего выводы какие-то сделал.

Внутри всё сжимается: прошлое, стоящее передо мной в лице Роберта и где-то там Миланы, и настоящее, вошедшее в дверь в лице Эрлана. Я будто стою на тонком льду и никак не решусь сделать шаг — назад или вперёд. Но одно знаю точно: с Миланой и Робертом мне больше нечего обсуждать. А вот взгляд Эрлана… он так просто не отпустит. Вытрясет душу.

— Кстати… — он бросает взгляд туда, где я оставила Милану, и чуть наклоняется ко мне. — Ты знаешь, Тоха очень переживает. Он всем говорит, что ты пропала. Говорит, что искал тебя по всему городу.

У меня холодеют руки. Я знаю, что если Антон вобьет себе что-то в голову, то может из-под земли достать. Если просто говорит, то ладно, а если говорит и при этом действительно ищет — теперь есть вероятность, что скоро объявится тут. Вряд ли Роберт и Милана будут молчать. Я стараюсь усмехнуться, выдать то самое равнодушие, которое достойно упоминание Антона и того, кто его упоминает.

— Чудесно, — произношу ровным голосом. — Передай, чтобы перестал. Я не потерялась. Просто уехала.

— Наташ… — Роберт качает головой. — Ты же знаешь, он без тебя как без рук. Он тогда… ну… с катушек съехал, бес попутал. Ну, с кем не бывает.

Конечно. «С катушек съехал». Конечно, чертов бес попутал, кто ж еще. Никто при этом даже не пытался понять меня. А то, что было мне сказано в лицо, когда выясняли отношения, сложно оставить в прошлом и простить. Ни одна здравомыслящая женщина этого не забудет. Соберет вещи: свои иль мужика — и на выход. Что я и сделала.

Если закрыть сейчас глаза, перед глазами промелькнет немое кино моей жизни с Антоном. Вот я глажу ему рубашки. Вот я договариваюсь о сотрудничестве, но один звонок и срываюсь с места. По утрам готовлю омлет в духовке, пеку панкейки, поливая их кленовым сиропом. Так любит Антон. Притворять глухой и немой, слыша, как он обсуждает женщин, находясь рядом. Это ведь был не просто звонок, это был колокол. Но я не слышала. Или не хотела слышать. Меня порой откровенно игнорировали, наказывали молчанием, проходили мимо в двух шагах, будто я мебель. Затыкали не полуслове, перебивали сразу же, как только тема становилась неудобной. Мне нельзя было говорить о своих чувствах, они мешали.

А Милана и Роберт… Наши друзья. Они всё знали. Они были рядом со мной, с ним. Они были свидетелями и радости, и печали. И они никогда не вставали на мою сторону.

— Он сам выбрал свою жизнь, — говорю холодно. — Меня в ней не предусматривалось.

— Да ладно тебе… — Роберт усмехается, но в этой усмешке дребезжит что-то неловкое. — Ты же всегда была… ну… никуда не исчезала…

Конечно. Не исчезала. Я была рядом, как удобная мебель — всегда под рукой, всегда тихая, всегда принимающая. Покладистая, сгибающаяся, подстраивающаяся.

Я помню, как молча снимала с себя его грубые слова, как будто это пыль, а не удары по самолюбию. Помню, как делала вид, что нормально, что он приходит поздно, что пахнет не моим парфюмом. Помню, как стирала следы своих собственных слёз, чтобы не раздражать его. И самое страшное — тогда мне казалось, что так и должно быть. Что любовь — это терпеть. Что я просто недостаточно идеальна. Что если ещё чуть-чуть постараться, он заметит, услышит, полюбит.

Но я там не жила. Я существовала в его тени, в ожидании крупиц внимания. Исполняла роли — понимающей, удобной, бесконечно терпеливой. Все роли, кроме одной — любимой.

— Хорошо, что всё закончилось, — отвечаю я, будто говорю о чужой жизни. — Мне нравится моя новая жизнь.