Глава 8 · Рейд

– Лежите, лежите, Тимофей Васильевич. Я на пару минут, чтобы лично увидеть, в каком вы состоянии. Государь беспокоится, уже две телеграммы прислал в течение часа, – адмирал Алексеев сел на стул, который его адъютант поставил рядом с моей кроватью.

Я находился в отдельной палате нашего военного госпиталя в Харбине. О том, как я попал сюда, в голове остались обрывки воспоминаний, так как по дороге в большей степени находился в бессознательном состоянии, изредка на короткое время приходя в себя.

Как и сказал сотник Вертопрахов, меня на конных носилках доставили на железнодорожную станцию Дашицао, куда через несколько часов пришёл из Дальнего скорый поезд до Харбина. К этому моменту Роман Андреевич организовал несколько теплушек для моей сотни сопровождения, а из Инкоу для моего медицинского обслуживания в пути, можно сказать, насильно прихватил доктора Шефнера и Марфу Матвеевну и как-то смог их до поезда доставить.

За это я был Вертопрахову благодарен, так как не хотелось, чтобы эти два хороших человека бессмысленно погибли при обстреле города. Правда, пришлось в моменты прояснения сознания периодически выслушивать Павла Карловича о противоправных действиях сотника. Также доктор брюзжал, что из-за меня и Романа Андреевича он не смог оказать помощь большому количеству раненых, которых наверняка было много после обстрела города.

Слава богу, несмотря на возражения, коллежский асессор Шефнер Павел Карлович и сестра милосердия Марфа Матвеевна, фамилии её я так пока и не узнал, приказом адмирала Алексеева были оставлены проходить дальнейшую службу в харбинском госпитале. А пока я тут нахожусь, буду для этой парочки персональным больным.

Первый раз, судя по часам, очнулся я в этой палате два часа назад и сразу попал, как я понял, на консилиум местных медицинских светил, с которыми о чём-то спорил Шефнер. Послушав минут пять малопонятный разговор из медицинских терминов, уяснил для себя, что получил две контузии подряд и что меня надо срочно отправлять санитарным поездом в столицу к лучшим врачам. Ибо контузии – дело серьёзное, и неизвестно, как они отразятся на моей нервной системе и психике. Незаметно для себя вновь отрубился.

Десять минут назад вновь пришёл в себя, с помощью Марфы Матвеевны справил естественные надобности, узнал от неё последние новости об их новом месте службы, а потом в палату ворвался Евгений Иванович со своим адъютантом.

– Уже лучше, ваше высокопревосходительство. Если бы меня в госпитале Инкоу второй раз не контузило, сейчас бы уже мог вставать, а так Павел Карлович говорит, что дня через три-четыре меня можно будет на санитарном поезде отправить в столицу. К этому моменту должны тяжелораненых привезти из Инкоу и Порт-Артура. На ближайшую пару месяцев я, кажется, отвоевался, – ответил я Алексееву.

Грустно вздохнул про себя, хотя в этом были и свои плюсы. Например, наконец-то побыть с семьёй, а то сына практически не видел. Но интересы службы взяли верх, и я забросал адмирала вопросами:

– А что с обстрелом Инкоу? Где сейчас английские «добровольцы»? Соединились с адмиралом Того?

– Ох, Тимофей Васильевич, врач запретил много с вами разговаривать. Но по себе знаю, что незнание обстановки выводит из себя и доводит до жутких головных болей. Так что я быстро расскажу, что случилось за последние дни, – адмирал поудобнее устроился на стуле.

Я же уставился в потолок, так как с повёрнутой вбок головой стреляло в правом виске.

– Английская эскадра под японским флагом обстреляла Инкоу. Среди нашего гарнизона потери минимальные. Всего десять человек погибших и пятьдесят шесть раненых. По приказу коменданта гарнизона Инкоу полковника Средина все части быстро вывели из зоны обстрела. Такое распоряжение полковнику генерал Стессель отдал заранее… – Евгений Иванович сделал паузу, после которой продолжил: – Китайцев же многих побило. На сегодняшний день счёт погибших составляет три тысячи двести шестьдесят четыре человека. Но эта цифра будет расти. До сих пор разбирают развалины домов, портовых сооружений. А раненых точно за десять тысяч наберётся. Кто только их сосчитает. Китайцы сейчас, как тараканы, в разные стороны из города разбегаются.

– А что англичане?

– После бомбардировки Инкоу в течение трёх часов они ушли к Порт-Артуру, а там хорошо получили по зубам. Подводные миноносцы опять отличились. Когда из Инкоу сообщили об обстреле, капитан второго ранга Беклемишев вывел «Касатку» и «Белуху» на дежурство в море к предполагаемому курсу английской эскадры. И угадал же! Броненосец «Голиаф» получил две мины в борт, но остался на плаву. Хотя в обстреле Артура не участвовал. Видимо, вся команда была занята спасением корабля. В общем, получив по несколько попаданий, англичане взяли курс на Японию малым ходом.

– Степан Осипович вывел корабли для преследования? – поинтересовался я, так как не услышал, что же делала во время атаки англичан Порт-Артурская эскадра.

– За двое суток до прихода англичан к Инкоу адмирал Макаров ночью вывел наши корабли в поход. Целью был остров Санчандао, где японцы создали замаскированную морскую базу для своих истребителей и миноносцев. Атака на рассвете прошла успешно, японцы потеряли двенадцать эскадренных и восемь малых миноносцев, семь пароходов потопленными и восемь захваченными. После этого он должен был вернуться в Артур, но Степан Осипович решил по-другому, – Алексеев недовольно хмыкнул и разгладил бороду.

Я про себя улыбнулся. Евгений Иванович чувствовал себя в Маньчжурии и в Квантуне, да, пожалуй, и на всём Дальнем Востоке этаким местным удельным князем, который является высшей и военной, и гражданской властью. Мало кто мог себе позволить противоречить адмиралу Алексееву, а тут явное пренебрежение прямым приказам командующего Тихоокеанским флотом. Ну, в этом весь Макаров.

– Но, как говорится, победителей не судят. Наша эскадра в устье реки Ялу разгромила остатки японского флота, потоплены броненосец «Сикисима», броненосные крейсера «Якумо», «Ивате», бронепалубник «Ёсино», разная мелочь и транспорты с сухопутными войсками. Высадка частей японской первой армии генерала Куроки сорвана, адмирал Того, по ещё не до конца проверенным сведениям, погиб в том сражении, – Алексеев на этот раз расплылся в довольной ухмылке.

– То есть мы теперь сильнее японского флота даже при наличии английских «добровольцев»? – воспользовавшись паузой, задал я вопрос, перекосившись от прострела в виске.

– Я ещё не всё рассказал, Тимофей Васильевич. От устья реки Ялу наша эскадра дошла до Чемульпо, где добила броненосный крейсер «Асама», бронепалубник «Акаси», вспомогательный крейсер, канонерскую лодку, сожгла порт, а потом посетила Мозампо, уничтожив поднятые для ремонта «Мацусиму» и «Аксицусиму», отомстив за «Варяг». И только после этого эскадра взяла курс на Порт-Артур. Я так понимаю, что у Степана Осиповича с боезапасом возникли проблемы, а то бы он точно и Сасебо посетил. Дня через два эскадра должна вернуться в базу, узнаем все подробности… – Евгений Иванович расплылся в супердовольной улыбке.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, а мои губы самостоятельно расползлись в улыбке на ширину приклада. Новости были просто замечательными.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство, за такие известия. Они – лучшее лекарство, быстрее меня на ноги поставят, – произнёс я.

– Это ещё не всё, Тимофей Васильевич. Степан Осипович действовал так смело на основании тех сведений, которые я ему предоставил. А мне они стали известны от командира шестой японской дивизии генерала Окубо Харуно. Казачки генерала Ренненкампфа отличились, разгромили штаб шестой дивизии под Пхёнанем[4], а её командира взяли в плен. Кстати, там именно ваши браты, Тимофей Васильевич, отметились, они генерала и захватили. Так что в станице Черняева теперь ещё и два полных кавалера знаков отличия Святого Георгия всех степеней появятся впервые в истории Амурского казачьего войска, – Алексеев вновь довольно улыбнулся и разгладил усы.

* * *

Солнце клонилось к закату, заканчивался очередной день войны между Японией и Россией, в которую оказалась замешана и территория Корейской империи.

– Что там, Леший?

– Бивак разбивают, Тур. Полк, не меньше. И какие-то большие чины есть. Один точно генерал, и с ним свита. Для них большую палатку ставят.

– Ну-ка, дай посмотреть, – Верхотуров дёрнул Лескова за ногу, которая торчала из-под маскхалата.

Леший осторожно, задним ходом, вылез из кустарника, где была организована скрытая наблюдательная позиция, и спустился в небольшую ложбину.

– Лёжка свободна, господин подхорунжий… – лицо Лескова, измазанное краской, от улыбки превратилось в непонятно какую маску.

– Спасибо, господин вахмистр, – Тур шутливо склонил голову, из-за чего ветки, украшающие капюшон маскхалата, заколыхались. – Всё ещё не наигрался со званиями?

– Да, Антип, до сих пор не могу поверить тому, как нас лихо генерал Ренненкампф всех повысил из-за начала войны. Тебе вообще подхорунжего присвоил, мне – вахмистра, остальные старшими урядниками стали. Для разведки тебе сотню под командование дали, четыре пулемёта Максима, шесть Мадсена, пять карабинов с оптическим прицелом и полную свободу действий, – Лесков энергично помотал головой, выражая тот избыток чувств, который бурлил в нём.

– Значит, Леший, должны оправдать такое доверие его превосходительства, – тихо произнёс Верхотуров и распластался на земле, готовясь ползти на точку наблюдения.

– Тур, а давай генерала в плен захватим. Представляешь, какой это будет язык, как Ермак говорит?! – возбуждённо произнёс Леший. – Нам тогда и в Пхёнан идти не надо будет. Всё генерал лучше обстановку знает. А может, и карты с документами попадутся.

Подхорунжий застыл, а потом медленно перевернулся на бок и посмотрел на Лескова.

– Знаешь, Леший, а это очень и очень интересное предложение. Только вот проблемно будет генерала до наших довезти. Больше ста пятидесяти вёрст получается, а японцы точно нам на хвост сядут. Тяжело пройти будет.

– Сюда дошли незамеченными и назад дойдём.

– Ладно, сейчас осмотрюсь, и будем думать. А задумка с генералом очень хороша, – закончив фразу, Тур приник к земле и пополз на лёжку.

Через три часа на закате подхорунжий вернулся в глубокий и широкий овраг, где вчера на полуторасуточный отдых разместилась его усиленная сотня, которой была поставлена задача дойти до Пхёнана, разведывая позиции и силы врага. А на обратном пути – разрушать мосты, переправы. Таких сотен и полусотен было несколько.

Генерал Ренненкампф, командуя Забайкальской казачьей дивизией, по указанию адмирала Алексеева, как щупальцы, разбросал их во все стороны, чтобы определить, где же командующий 1-й японской армией генерал Куроки соберёт силы для основного удара.

Казачьи разъезды не покидали окрестности Ыйджу на реке Ялу, где ожидалась высадка японского десанта. Усиленная сотня ушла к Кэчхону, где тянется горная цепь, на которой были крепости Чханхамсон, Тхосон и Косасансон. Ушли сотни и к Кусону, и к Хыйчхону, и к Канге.

Верхотурова с братами, как наиболее опытных бойцов, к тому же инструкторов по диверсионной деятельности, Павел Карлович отправил в самую дальнюю разведку до Пхёнана, куда, по предварительным данным, стали подходить части шестой дивизии, носящей гордое имя Яркий Дивизион, под командованием генерал-лейтенанта Окубо.

В Пхёнане проживало около сорока тысяч человек. Во время китайско-японской войны рядом с городом, а потом и в нём самом, прошла битва между китайцами и японцами за Пхёнан, которая привела к разрушению большей части города и значительному оттоку жителей из него.

Ещё одним интересным моментом было то, что Пхёнан был базой христианской экспансии в Корее, в нём насчитывалось более ста церквей и больше миссионеров, чем в любом другом азиатском городе, из-за чего он назывался Восточным Иерусалимом.

В этом городе было несколько человек, которые работали на генерала Вогака, и связь с ними оборвалась с началом войны. Встреча с резидентом Вогака, проживающим на окраине Пхёнана, также стала одной из задач, которая была поставлена подхорунжему Верхотурову.

Получив приказ, Антип Григорьевич предложил генералу Ренненкампфу отправиться в эту разведку пешком ввосьмером, только браты. На своих двоих пройдёшь там, где не пройдёт лошадь, к тому же незаметнее. Да и выносливость у человека выше, а иногда и скорость, чем у лошади. В отличие от остальных казаков, браты были подготовлены Ермаком к длительным и многодневным переходам и на своих двоих. А тут сто пятьдесят вёрст туда, сто пятьдесят – обратно. За десять суток точно обернуться можно.

Но Павел Карлович приказал выдвигаться в составе усиленной сотни. Вот теперь и надо было думать, как всем этим табором уходить к своим после похищения японского генерала. Тур для себя уже решил, что изымать японца из их лагеря будет с братами по-тихому, благо в командировку, с разрешения Ермака, прихватили револьверы с глушителями.

Кроме наблюдения с лёжки Верхотуров обследовал и окрестности лагеря японцев, определяя пути подхода и эвакуации. По словам Ермака, именно они определяют успех операции. Какой прок от того, что его группа добудет важные сведения и языка, если не сможет доставить их своему командованию.

Двухлетний опыт боёв против хунхузов показывал, да и последующая служба говорила о том, что подавляющее большинство операций срывалось именно при подходе к объекту и при уходе с него. Сама акция – это только малая часть разведывательно-диверсионной работы. И самая малая по затратам времени.

Поиск Леший вёл по широкой спирали, отмечая и крепко запоминая всё, что видел, всё, что могло помочь при проведении операции. Вот заросли кустарника, за ними – яма, пригодная для укрытия. Здесь – тропинка и дорога, по которой можно передвигаться с большей, чем по лесным зарослям, скоростью. Там – лужа, а за ней японцы уже оборудовали пост. К палатке лучше всего заходить с юго-востока, там нет коновязи, значит, лошади не забеспокоятся. Это надо запомнить, как и многое, многое другое, на что другой человек не обратил бы ни малейшего внимания.

Вернувшись в лагерь, Верхотуров создал из подручных средств макет бивака японцев и собрал командиров пулемётных расчётов и боевых пятёрок, после чего начали совместно кумекать, как умыкнуть, возможно, командира 6-й японской дивизии генерал-лейтенанта Окубо. Внешне главный японец подходил под описание Окубо – такой крепенький мужичок-толстячок-боровичок.

Отработали несколько вариантов отхода, в том числе и шумного, организовали горячий ужин, благо до стоянки японцев было около шести вёрст. Уже стемнело, дыма видно не будет, запах не дойдёт, а разбойничьи костры, да ещё и на дне оврага, отсвета не дадут. К тому же все подступы к лагерю дозорами перекрыты.

Позже в полной темноте вернулся Леший с остальными братами, которые сходили ознакомиться с обстановкой на месте. Ещё раз уточнили детали и действия всех при различных вариантах будущих событий, после чего легли поспать. Перехватить четыре часа перед выходом было необходимо.

В два часа ночи выдвинулись к лагерю японцев и обхватили его подковой. К палатке, где разместились генерал и ещё два офицера с ним, отправились две тройки под командованием Чуба и Шаха. Чёрная форма Аналитического центра и маски делали казаков неразличимыми в темноте.

Сколько ни вслушивался Тур в окружающую обстановку, но кроме шума бивака, в котором все спят, за исключением часовых и дозорных, не было никаких посторонних звуков.

Только сейчас, когда на Антипа навалилась такая ответственность за больше сотни человек, он понял, почему Ермак с такой тоской вспоминал на ставших редкими посиделках их молодые годы, где ответственности у него было меньше, а приключений – больше. Тур и сам хотел пойти на захват, но остальные браты его отговорили. Раз поставлен командиром, вот и командуй. А за генералом есть кому сходить.

Время тянулось, как резиновое. Лёжа в ещё днём облюбованном укрытии, подхорунжий до рези в глазах вглядывался в темноту, которую рассеивали несколько костров. Приникнув к оптическому прицелу, Антип рассмотрел тела японцев, лежащие у костра, который располагался метрах в пятидесяти от палатки генерала. Этот десяток солдат с унтер-офицером был одним из основных препятствий для проникновения и отхода от нужной палатки.

Эту группу контролировал Тур, а ещё одну такую же с другой стороны – Леший. Им помогали ещё два казака с карабинами с оптикой. Они и ещё один из казаков-забайкальцев были лучшими стрелками в сотне, и все трое были бурятами. Когда они получили и опробовали новые винтовки с оптическими прицелами, их восторгу не было предела. Третий снайпер контролировал офицерскую палатку, стоявшую рядом с генеральской.

За ним, да и за всеми стояла задача по уничтожению офицерского состава полка, если захват и уход будут шумными. Сначала прикрыть своих на отходе, следующая цель – командиры, а потом отстреливать всё, что шевелится. Четыре станковых и десять ручных пулемётов должны будут этому поспособствовать, если что.

У генеральской палатки мелькнула тень. Тур встрепенулся и припал к прицелу, наведя его на фигуру унтер-офицера, лежащего у костра. Пока была возможность, сделал несколько глубоких, спокойных вдохов и выдохов, чтобы обогатить организм кислородом, а потом начал сливаться с винтовкой в единое целое. Это состояние появлялось у Антипа не часто, но когда оно приходило, то он не знал промаха. Леший говорил, что у него тоже такое бывает. Может быть, именно поэтому их двоих Ермак и назначил снайперами.

Это слово давно прижилось в среде братов, потом – в конвое цесаревича, затем – в Аналитическом центре, а сейчас и в Забайкальской дивизии начало приживаться. По рассказам Ермака, в Англии есть спортивная стрельба по бекасам, по-английски snipe, – маленькой такой птичке весом всего сто двадцать – сто сорок граммов и с очень интересным рваным полётом. Чтобы попасть в неё, нужно быть очень метким стрелком с отличной реакцией. Вот у английской аристократии такая стрельба и называется «снайпингом», а стрелки, соответственно, – «снайперами».

«С жиру бесятся эти аристократы. Тратить патрон на кроху, от которой после попадания только крылья остаются. Кому это надо?! Никакой добычи. Хотя попробовать можно было бы. Жаль, у нас они не водятся…» – пришли в голову Антипа сторонние мысли, которые он постарался побыстрее отогнать.

Тишина в лагере между тем продолжалась. Её нарушали всхрапывание лошадей, треск горящего дерева в кострах, сонное бормотание и прочие звуки спящего военного лагеря.

В генеральской палатке на короткое время зажегся свет. Это группа «Шах» использовала фонарь Майселля, небольшую партию которых ещё год назад в САСШ закупили для Аналитического центра. Очень удобная штука для таких вот операций. Свет погас, и вновь тишина. Верхотуров медленно выдохнул. Напряжение начало сказываться. Пара вдохов, выдохов – и вновь внимание к телам около костра.

Прошло ещё десять минут, и Антип увидел, как в направлении отхода группы появились тени. Рассмотреть из-за темноты что-то подробно было сложно, но стало понятно, что захват пленника произошёл и что браты скрытно выбираются с добычей из расположения лагеря. Как они покинули генеральскую палатку, подхорунжий рассмотреть не смог. Отлично сработали!

Казалось бы, всё должно было закончиться тихо, но, как всегда, сработали, как их называл Ермак, «закон подлости» либо «закон сохранения хреновины». Кратко первый закон звучал так: «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так». Второй Тимофей Васильевич трактовал следующим образом: «Если долгое время не происходило никакой хреновины, то есть нежелательного и дурного, это не значит, что главный распределитель всего неприятного о вас забыл. Та хрень, которая не произошла, никуда не исчезает, она накапливается, а потом вываливается на голову в один присест».

До расположения японского лагеря, который был установлен верстах в десяти от Пхёнана, сотня добралась без приключений, про шумный отход думали. Получается, как бы не два закона одновременно сработали, когда в той стороне, где из лагеря выбиралась группа захвата, раздался хлёсткий винтовочный выстрел, который громом прозвучал в тишине и похоронил возможность уйти тихо и незаметно.

Тело унтер-офицера, которое Тур держал в прицеле, село, но дальше подняться он ему не дал, мягко потянув спуск. Толчок в плечо, передёрнуть затвор и перевести прицел на вскочившего японца. Выстрел, лязг затвора, следующая цель, следующая… Всё! Патроны кончились. Отвести затвор, вставить обойму в пазы ствольной коробки, утопить патроны и выбросить обойму, дослать затвор вперёд, приникнуть к прицелу, выбирая новую цель, и положить палец на спусковой крючок.

Отстреляв вторую обойму, Тур осмотрелся, вспомнив, что он в первую очередь командир сотни, а не снайпер. Картина, которая перед ним предстала, называлась паника, причём все буквы заглавные. Отстрел командиров привёл к тому, что японские солдаты не знали, что надо делать, и бестолково метались по лагерю, падая под меткими выстрелами. Можно было уходить, так как никто из японцев не помышлял организовывать преследование, да и вряд ли они понимали, что же произошло.

Но в этот момент заговорили «максимы», к ним присоединились «мадсены», а затем вразнобой забахали карабины. Казаки из сотни не смогли удержаться от такого веселья и открыли огонь по японцам из всего, что имели на руках.

Тур выругался вслух, помянув всех святых, которые лишили мозгов его временных подчинённых. Как ни вдалбливал в головы командиров пулемётных расчётов и боевых пятёрок их действия при различных вариантах развития операции, те поступили, как легче всего – пали в противника, пока он не отвечает тебе. А что с них возьмёшь, большинство в сотне – казаки, отслужившие меньше двух лет. Много бурятов, которые плохо говорили и понимали русский язык. Так что «закон подлости» сработал в полном объёме. Тихо теперь не уйти, и преследовать сотню будут со всем пылом японской души.

Хорошо хоть шумный отход прошёл более или менее организованно. Как только японцы начали огрызаться огнём, а в некоторых местах попытались даже атаковать в штыки, казаки начали покидать свои позиции по шести разным направлениям. Встреча всей сотни была назначена в десяти верстах от места боя.

Уже при первых лучах солнца отряд вновь объединился. Узнали и причину, по которой не удалось уйти тихо и незаметно. Как оказалось, когда браты возвращались, прихватив с собой, как уже установили, генерала Окубо Харуно и его начальника штаба полковника Ямомото, на самой границе лагеря нарвались на вооружённого японского солдата. То ли тот часовым был, то ли в дозоре сидел, то ли по нужде вместе с винтовкой отошёл, но, не получив ответа на свой оклик, выстрелил. При этом умудрился попасть в японского полковника, уложив того наповал. А дальше всё завертелось. Хорошо хоть генерал целым остался, и теперь с ним можно было поговорить.

Вместе с генералом ребята прихватили кожаный баул, куда свалили все найденные в палатке бумаги. Разбирая их, пока сотня давала часовой роздых коням, Тур понял, что фортуна улыбнулась им на все тридцать два зуба. Несколько карт, начиная от общей территории Корейской империи с прилегающими землями, где были обозначены направления ударов японской армии с наименованиями частей, в них участвующих.

Иероглифы Антип знал только те, которые использовали для обозначения армейских подразделений, этому их обучили за три месяца до командировки к Ренненкампфу. Этих познаний хватило, чтобы понять планируемые японцами боевые действия в составе двух армий. На картах мелкого масштаба были детальные планы действий Яркого Дивизиона под командованием генерал-лейтенанта Окубо и его соседей.

– Удачно сходили, браты. Такого подарка генерал Ренненкампф от нас точно не ждёт, – счастливо улыбнулся Верхотуров, обведя глазами сидевших рядом бойцов-инструкторов спецподразделения Аналитического центра. – Ещё бы Окубо этого разговорить, только из нас никто японского не знает.

– Знаешь, Тур, а мне показалось, что генерал хорошо понимает русский язык, а может, и говорит. Давай поспрашаем его, как нас Ермак учил: много боли и почти никаких следов. А то господа офицеры и генералы будут политесы с ним разводить, а так мы его подготовим к общению, – с ухмылкой произнёс Чуб.

– Да, Феофан Анисимович, испортила вас служба в столице, всё бы вам на болевые точки понажимать, пальчики из суставов повыкручивать, как говорит Ермак: «Никакого уважения к личности». Ещё про иголки под ногти вспомните, – осуждающе-шутливо произнёс Леший, после чего все браты дружно расхохотались.

* * *

– И что, генерал Окубо пошёл на контакт?! И рассказал обо всём, ваше высокопревосходительство? – недоверчиво спросил я у Алексеева.

– Без чинов, Тимофей Васильевич. Я сам был удивлён этому, но, видимо, вы чему-то в своём центре обучаете такому, что после четырёхсуточного общения с вашими инструкторами генерал Окубо поведал обо всём, что знал. А когда при этих беседах присутствовал подхорунжий Верхотуров, сильно бледнел и начинал говорить быстро-быстро. Правда, сбивался на японский. А так он, оказывается, достаточно хорошо говорит по-русски. Так у вас там всё-таки обучают какому-то воздействию на человека, после которого он начинает говорить правду, Тимофей Васильевич? – адмирал шутливо погрозил пальцем.

– Евгений Иванович, испокон веку лучшим средством, которое заставляет говорить правду, является физическая боль, её сила и время, что испытывает человек. Инструкторы имеют специальные познания и опыт в экспресс-допросах.

– Гх-мх-м, – будто подавился Алексеев. – Вы хотите сказать, что в отношении генерала Окубо были применены пытки? Как это можно?! Он, правда, ничего об этом не говорил!

– Евгений Иванович, а как можно расстреливать беспомощных моряков в воде или выкидывать раненых за борт? Эпоха благородных войн закончилась. Сейчас в ход пойдёт всё. Тем более для японца то, как поступили казаки, вполне нормально. Правда, они сейчас хотят показать себя цивилизованней европейцев, но не всегда это им удается. Часто самурайский дух прорывается через тонкий лак их цивилизации. За Окубо надо постоянно наблюдать, он может покончить жизнь самоубийством.

– К сожалению, он уже вскрыл себе живот, как это у них принято. Не уследили, Тимофей Васильевич. Мало у нас знатоков их цивилизации, как вы только что сказали. Тем не менее, он много успел рассказать из планов японского Генерального штаба, да и карты с документами, добытые казаками, многое показали, – адмирал задумчиво разгладил бороду.

– Евгений Иванович, извините, позовите, пожалуйста, сестру милосердия.

– Что случилось, Тимофей Васильевич?! – встревоженный Алексеев поднялся со стула, а его адъютант выбежал из палаты.

– Несмотря на хорошие новости, голова закружилась, и меня сейчас… – договорить я не успел, как меня вырвало.

Еле-еле успел голову вбок повернуть. В палату ураганом ворвалась Марфа Матвеевна, за ней вошли доктор Шефнер и адъютант. Началась суматоха вокруг моей тушки, которую я благополучно пропустил, в который раз потеряв сознание. И это меня сильно напрягало.