Глава 10 · Разговор

– Здравствуйте, Симон Аршакович Тер-Петросян, меня зовут Тимофей Васильевич Аленин-Зейский. Именно мою супругу и ребёнка вам поручил убить Владимир Ильич Ульянов, – я посмотрел на Камо, который сидел на стуле и бессмысленным взглядом смотрел перед собой, руки его были скованы наручниками сзади. – Я тут узнал, что вы изображаете из себя сумасшедшего, невосприимчивого к боли, надеясь избежать петли. Вынужден огорчить вас: есть решение консилиума уважаемых врачей, которое признаёт вас лицом, симулирующим заболевание душевнобольным.

Я сделал паузу и посмотрел на кумира моего детства там, в прошлом-будущем, а теперь в этом мире смотрел на человека, который чуть не убил мою семью. От которого пострадал мой тесть, с трудом выкарабкавшийся с того света после ранения. Но злости, как ни странно, не было. Было любопытство.

– Вы все ещё живы, Симон Аршакович, только потому, что я лично попросил императора сохранить вам жизнь до тех пор, пока я не переговорю с вами. А так приговор вам вынесен, осталось только привести его в исполнение, – продолжил я.

Заключённый всё так же молчал, уставившись в одну точку перед собой.

– Вы думаете, что я вас провоцирую. Отнюдь нет. Понимаете, Камо, любого нормального человека, когда ему причиняют боль, а тот пытается показать, что ему не больно, выдают глаза. Да, вы можете заставить, так сказать, молчать на боль своё тело, контролируя его, но ваши зрачки выдадут вас, расширившись. С ними вы ничего поделать не сможете. Это и написано в заключении. Если вы продолжите изображать из себя душевнобольного, то вас завтра повесят, – я замолчал.

Заключённый так же молчал, и меня это стало раздражать. Кумир кумиром, но он чуть не убил моих любимых и дорогих людей, и, видимо, тоже относится к породе фанатиков. Ну да и чёрт с ним. Были у меня кое-какие задумки в отношении профессионального революционера Камо. Не получилось. А на нет и суда нет. Точнее, суд уже состоялся и приговор вынесен.

– Что же, Симон Аршакович, разговора не получилось. Посему покидаю вас. Завтра приговор приведут в исполнение, – с этими словами я развернулся и пошёл на выход из камеры для допросов.

Подойдя к двери, постучал. Откинулась заслонка дверного глазка, потом захлопнулась, и заскрежетал ключ в замке. Камо сидел в подвальном помещении Приоратского дворца, которое после поимки и содержания Уоллера-Ашетта было переоборудовано под камеру для допроса, а рядом – ещё несколько помещений для содержания особо важных, можно сказать, противоцарских преступников.

Вот я и не выдержал, на второй день после приезда спустился вниз, чтобы поговорить с Тер-Петросяном. Перед этим ещё вчера определив с императором возможность его использования в наших целях, чем очень сильно удивил Николая. Тот подумал над моими предложениями и дал добро на сегодняшний разговор. Но диалог не состоялся, поэтому сегодня Камо, по одному из вариантов развития событий, отправят в Петропавловку и там завтра повесят.

Да… Дела мои, делишки! Первым был Пилсудский, потом – английское королевское семейство, дальше – семейство Романовых, а теперь – Савинков, Камо. Так и до других товарищей дойду, тем более должок имеется. Мои размышления прервала открывающаяся дверь, и в этот момент я услышал за спиной:

– Что вы хотели от меня услышать?

Я повернулся и посмотрел на Камо, взгляд карих глаз которого стал острым и пронзительным.

– В принципе, ничего. Просто я знаком с вашей революционной деятельностью и не могу для себя понять, почему вы, Симон Аршакович, согласились стать убийцей женщины и ребёнка? Это же не ваши методы.

Тер-Петросян опустил голову, уставившись в пол, и глухо произнёс:

– Партийная дисциплина. Мне отдали приказ, я обязан был его выполнить.

– Спасибо, за правдивый ответ. Прощайте.

– И это всё, что вы хотели узнать?! – голос Камо, которым он задал вопрос, выражал огромное удивление.

– Всё, Симон Аршакович. И благодаря этому интересу вы прожили чуть подольше. А про деятельность вашего ЦК РСДРП мы многое знаем. Например, про то, что на деньги, полученные от полковника Акаси Мотодзиро, собираются закупить оружие для организации вооруженных восстаний в Польше, Финляндском княжестве и Баку, нам известно. И мы этого не допустим. То, что одним из условий получения денег от японцев было покушение на мою семью, предполагаю. Но думаю, что так оно и есть. Ваш Старик пойдёт на сделку с сатаной, лишь бы свершить свою революцию, – я глубоко вздохнул, так как почувствовал, что гнев начинает охватывать меня.

Сделав ещё пару вдохов-выдохов и успокоившись, дал знак одному из «ангелов», которые охраняли заключённого, закрыть дверь снаружи и продолжил:

– Могу вам пообещать, что в очень скором времени вашим товарищам придётся выбирать новый Центральный комитет, так как товарищи Ульянов, Аксельрод, Ленгник, Мартов и Плеханов скоропостижно скончаются. Кто утонет, кто повесится, кто пулю в висок себе пустит, кто упадёт неудачно и шею сломает. Я тут раздумывал и о дальнейшем существовании членов семьи этих товарищей. Рассказал, что мы будем делать с ними, Борису Викторовичу Савинкову, и вы знаете, тот проникся и даже пожалел, что этого не увидит.

– Почему не увидит? – перебил меня Камо.

– Он, имея британский паспорт на имя Чарли Гильберта, доставил в Порт-Артур семьдесят пудов тротила под видом «Мыло Pierette». Понятно, для каких целей. Его боевая группа должна была совершить диверсии на наших броненосцах. Руководили этой операцией и финансировали ее офицеры японского Генерального штаба. Вот Бориса Викторовича с подельниками, а также с японскими шпионами и расстреляли больше месяца назад в Порт-Артуре. Там много кого расстреляли. Не надо Родину и народ свой предавать во время войны.

– У профессионального революционера нет Родины, – тихо произнёс Камо.

– Понятно. Тогда моё предложение пропадёт втуне. Ещё раз прощайте, – я вновь повернулся к двери, чтобы постучать в неё.

– И что за предложение? Предать своё дело? Хотите из меня нового Азефа сделать? Хотя я в его предательство не верю, – эмоционально произнёс мне в спину Камо.

Даже и не верилось, что пару минут назад он сидел без всякого выражения на лице, изображая душевнобольного. Отличный актёр.

– Могу подтвердить, что это так. Азеф был агентом охранки. Но своеобразным таким агентом. Этакий слуга двух господ. Главным для него были деньги. Это был его настоящий бог – золотой телец, – развернувшись, произнёс я, удивляясь про себя, как изменился внешне Тер-Петросян.

Сейчас это был настоящий горец-разбойник, готовый сражаться и умирать.

– Меня деньги мало интересуют. Так что же вы хотели мне предложить? – задал вопрос Камо немного напряжённым голосом.

– Вы знаете, Симон Аршакович, мне жаль, что такие молодые люди, как Савинков, вы и многие другие, встали на путь террора и предательства своей Родины, желая на практике воплотить идеи марксизма, который как политическое течение утверждает неизбежность классовой борьбы и социалистическую революцию, в которой ведущая роль будет принадлежать пролетариату. Эта революция приведёт к уничтожению частной собственности и установлению на основе общественной собственности на средства производства коммунистического общества, направленного на всестороннее развитие каждого члена общества без какой-либо эксплуатации человека человеком. Я ничего не перепутал, товарищ Камо?

– Нет. И, по моему мнению, это достойная цель, ради которой можно и жизнь отдать.

– Ваше право верить в эту утопию. Только понимаете, меня-то эта теория не устраивает, потому что я принадлежу к тому классу, который вам, профессиональным революционерам, и пролетариату, руководимому вами, придется уничтожить, чтобы построить своё светлое коммунистическое будущее. И таких, как я, дворян, офицеров, чиновников, представителей духовенства, купечества, наберётся три-четыре миллиона человек из ста тридцати, населяющих Российскую империю. Их вам придётся пустить под нож, согласно марксистской теории, в рамках классовой борьбы.

– Вы извращаете смысл классовой борьбы.

– И чем же? Я натуральный эксплуататор по данной теории. У меня две мызы и земля, на которой работает больше ста деревенских семей. В столице на Невском проспекте четырёхэтажный доходный дом, в котором для проживания моя семья использует две квартиры по четырнадцать комнат, которые обслуживают несколько наёмных работников. Да и в двух имениях есть наёмные работники кроме крестьян. Я – богатый барин, который эксплуатирует других, получая прибавочную стоимость, и жирует на этом. Разве не так? – задал я вопрос, смотря прямо в глаза Тер-Петросяну.

– Так, – не отводя взгляда, ответил тот.

– Тогда объясните мне, Симон Аршакович, почему эксплуатируемые мною крестьяне встали на защиту моего имения, подняв на вилы и порубав косами двух ваших товарищей? Они, можно сказать, с голыми руками пошли на револьверы и винтовки. Трое из них погибли, ещё несколько человек было ранено, – я сделал паузу. – А почему арендаторы помещений доходного дома все как один добровольно сдали деньги в «кассу помощи», как они её назвали? И передали приличную сумму на лечение генерала Беневского. Может, я неправильный эксплуататор? Или что-то в теории марксизма изначально неверно взято за основу? Может, общественная собственность на средства производства, как и равенство между людьми, – это химера?

– Почему же химера?! – возмутился заключённый.

– От каждого – по способностям, каждому – по труду. Этот социалистический лозунг уже предполагает, что люди по своим способностям не равны между собой при выполнении работы и поэтому будут получать разную оплату своего труда. Так какое же равенство?

– Вы опять переворачиваете всё с ног на голову.

– Ладно, про равенство, средства производства и эксплуатацию не будем больше говорить. Но возьмём отказ от частной собственности. То есть, чтобы жить в вашем светлом будущем, я должен свои мызы, свою землю, доходный дом отдать в общую собственность?

– Да! И это будет справедливо, – эмоционально произнёс Камо.

– Симон Аршакович, я всего лишь на девять лет вас старше, но у меня возникает чувство, что я разговариваю с ребёнком, который затвердил какие-то тезисы и считает их абсолютно верными. И поэтому всё подгоняет именно под них. Я вот не понимаю, в чём справедливость, когда я должен отдать своё, заслуженное кровью, кому-то, кто и палец о палец не ударил, чтобы сделать столько же для Отечества, сколько и я. У меня четыре контузии, две получил недавно на войне с Японией, пять ранений. Все ордена боевые. За мои заслуги я всё, что имею в собственности, получил в награду. И вот объясните мне, почему я это всё должен отдать другим? А если не отдам, то меня в расход? – сделав паузу, я подумал, что надо из этих теоретических дебрей выходить и делать Камо прямое предложение. – Ладно, не будем попусту сотрясать воздух. Я хотел предложить вам, пока вы ещё не до конца утопли в этом марксизме, приложить свои силы в деле освобождения Турецкой Армении. Там в ближайшее время начнётся новая заваруха, и если фидаям не помочь, то повторится Сасунская резня. Вот такое предложение.

– В каком смысле приложить усилия?

– Симон Аршакович, я предлагаю вам присоединиться к вашим соотечественникам, которые ведут борьбу за освобождение своей родины от турецкого ига. Нам известно, что кавказский комитет РСДРП совместно с Гнчак готовят вооружённое восстание в Баку. Именно к ним должен прибыть пароход с оружием. В то же время мы знаем о тесном взаимодействии Тифлисского комитета партии, где вы руководили молодежной группой, с боевым крылом Армянской революционной федерации, или Дашнакцутюном. Вот я и предлагаю вам бросить заниматься ерундой совместно с Гнчак, а вступить в ряды дашнаков. Тем более там будет чем заняться, так как они готовят новое восстание в Сасуне. И чувствуется, там будет жарко, – я замолчал, так как предложение было сделано.

– У меня создается впечатление, Тимофей Васильевич, что вам известно о каждом нашем шаге, – с какой-то горькой усмешкой произнёс Камо.

Первый раз по имени и отчеству назвал, отметил я про себя, дело, кажется, с мёртвой точки сдвинулось.

– Поверьте, не о каждом, но известно многое. А с учётом того, что император в условиях войны с Японской империей готов принять решение ответить государственным террором на революционный террор, то боюсь, ряды марксистов резко поредеют не только на территории Российской империи, но и за рубежом. Про ЦК РСДПР я не просто так говорил. Все, кто входит в него, виновны в организации террора и в предательстве Родины, – я замолчал и прошёл к столу следователя, где опустился на стул.

Разговор с Камо утомил меня не только морально, но и физически. Ещё полчаса, и всё. Иначе охране придётся меня относить в мои комнаты, сам уже не дойду.

– Так вот, Симон Аршакович, вы знаете, что в 1894 году регулярные турецкие войска, осадив Верхний Сасун, сумели сломить упорное и героическое сопротивление армян и учинили там чудовищную резню. До основания было разрушено и разорено сорок восемь сел, погибло, по разным источникам, от десяти до двадцати тысяч человек, большинство из них старики, женщины и дети. Были разрушены десятки армянских церквей, уничтожены армянские школы в Шенике, Семале, Агби, Гелиегузане, Талворике, Ишханадзоре. Погромы и грабежи продолжались в 1895–1896 годах, когда в Хулпе, Хианке, Хаззо и других местах было разорено большое число армянонаселенных сел. Нападения турок и курдов в тех местах продолжаются и по сей день. Население, фидаи дают отпор…

– Да знаю я об этом, – как-то раздражённо перебил меня Камо.

– Хорошо. Продолжу. Весной прошлого года в Сасун был отправлен уполномоченный партии Дашнакцутюн Ваган Манвелян с целью прекратить мелкие стычки, которые только раздражают турок, и заняться концентрацией сил для большого восстания. Вы знакомы с Манвеляном? – задал я вопрос заключённому.

– Слышал, но лично не встречался.

– Насколько нам известно, руководителями восстания назначены Ваган и местный уроженец Грайр Джохк. Больше года идёт подготовка восстания. Закупается оружие. В феврале этого года в Софии Третий съезд Дашнакцутюн постановил передать в распоряжение Сасунского комитета целый ряд боевых групп. В мае в Сасун прибыла боевая группа Горгоша «Маррик». В августе в Сасун была отправлена группа из ста пятидесяти фидаев во главе с Ханом и Оником. Однако при переходе персидско-турецкой границы их окружили турецкие войска с артиллерией и почти полностью уничтожили… – Я сделал паузу и продолжил: – В настоящее время подступы к Сасуну блокированы дивизией четвертого турецкого армейского корпуса. Всего около десяти тысяч солдат и полицейских. Ещё около семи тысяч иррегулярной курдской конницы, плюс артиллерия. Командует этой группировкой Кёсе бинбаши.

– Откуда вы всё это знаете? – вновь перебил меня Симон.

– Понимаете, за последние два года политика по отношению к Турецкой Армении со стороны Российской империи несколько изменилась. Мы и раньше оказывали помощь армянам. По результатам последней русско-турецкой войны большая часть Западной Армении должна была отойти России, но под давлением европейских стран и особенно Англии дипломатически мы проиграли ту войну, но продолжали не официально поддерживать освободительное движение. Отношения между нами изменились, когда после Сасунской резни 1894 года министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, поддерживая политику Александра Третьего по русификации окраин, категорически отказал в заступничестве перед Тур цией. Потом возникли, мягко говоря, некоторые трения с образовавшимися партиями Гнчак и Дашнакцутюн, которые видели перед собой цель в образовании независимой республиканской Армении. Независимой и от Российской империи, так как среди лидеров этих партий, да и церковных руководителей Армянской церкви, появился страх перед поглощением армянской нации русскими. Данные взгляды привели к охлаждению взаимоотношений. Но почти два года назад наместником Кавказа был назначен генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков Илларион Иванович. Информация, приходящая от его администрации, заставила императора пересмотреть некоторые вопросы государственной политики в этом регионе, включая и взгляд на освободительную национальную борьбу в Турецкой Армении и Персии.

Я замолчал, а перед глазами всплыли строчки из письма Иллариона Ивановича к императору, присланного три месяца назад:

«Я счастлив всеподданнейше доложить Вам, государь, что Ваше Величество ныне не только имеете верноподданных в лице русских армян, но и привлекаете к себе взоры турецких, глубоко сознающих, что только от России и её верховного вождя они могут получить действительную защиту жизни, чести и имущества от непрекращающихся зверств турок и курдов. Я полагаю, государь, что теперь настало время вернуться к исконной русской политике покровительства турецким армянам и настоятельно необходимо изыскать лишь те формы, в которые оно должно в данный момент вылиться.

Необходимо такое открытое выступление в защиту турецких армян, особенно в данное время, чтобы не отталкивать от себя, а вперед подготовить себе сочувствующее население в тех местностях, которые при современном положении вещей волей-неволей легко могут оказаться в сфере наших военных операций».

Граф Воронцов-Дашков после неудавшегося гвардейского переворота Александровичей сменил на посту главноначальствующего Кавказской администрации, командующего войсками Кавказского военного округа и атамана Кавказских казачьих войск генерал-адъютанта князя Голицина, который очень негативно относился к армянскому национальному движению. Именно он был инициатором и разработчиком закона о конфискации имущества Армянской апостольской церкви и о закрытии армянских школ, так как, по мнению князя, церковь и школы распространяют русофобию среди армян и подстрекают к сепаратизму.

К счастью, Илларион Иванович быстро разобрался с этим вопросом, вступив в должность наместника Кавказа, и сумел убедить императора не принимать такой закон, а наоборот поддержать армян, как это всегда делала Российская империя.

В рамках противостояния туркам и англичанам в складывающейся политической обстановке и с учётом большой вероятности войны на Дальнем Востоке, а возможно, и на Кавказе, граф разработал детальный план восстания турецких армян.

В нём Воронцов-Дашков предлагал создать из турецких и российских армян военизированные отряды-дружины под командованием российских офицеров в Турецкой Армении в Сасуне, Олту, Сарыкамыше, Кагисмане и Игдыре, а также на персидской территории в Хое и Дилмане.

Какое после восстания образуется правительство в Западной Армении и Иране, его, как и нас, пока интересовало мало, так как на успех восстания надежды было мало. Главное было нанести как можно больше вреда и ущерба туркам и англичанам, которые были заинтересованы в этом районе. А также отвлечь их силы от российских рубежей.

Сасун стал первой ласточкой исполнения этого плана. При поддержке российского командования туда потёк пока тоненький ручеёк денег, оружия и добровольцев. Вот у меня и возникла мысль направить туда пламенного революционера Камо с его-то энергией и умениями. Осталось только получить его согласие.

– То есть вы хотите нашими руками ослабить своих основных противников, и чтобы при этом мы, как временный союзник, наибольшие потери понесли?! Хороший план, достойный Макиавелли, – насмешливо произнёс Тер-Петросян.

«Твою же в бога душу! Не голова, а Дом Советов у товарища Камо! Чётко в одном предложении объяснил стратегию действий США и Великобритании в двух мировых войнах. Мы, русские, кровью захлебнулись, страну дважды разорили, а наглы с пиндосами все сливки сняли и жир нагуляли», – вихрем пролетело у меня в голове.

– А вы не хотите независимой Западной Армении, где смогли бы поэкспериментировать со своими социалистическими идеями?! За всё надо платить, товарищ Камо, – я вернул усмешку заключённому.

– И как же я попаду в Сасун?

– Совершите побег из Приоратского дворца. Здесь всё-таки не официальная тюрьма, а удар по нашему самолюбию мы как-то переживём, – вновь с улыбкой произнёс я. – Вы же понимаете, что ваш смертный приговор официально изменить нельзя. Так что дальше в Сасун вам придётся добираться по своим каналам. И лучше там и остаться, так как на территории Российской империи вы будете числиться в розыске.

– А что мне мешает дать согласие, а потом обмануть и посмеяться над вашей доверчивостью? – как-то напряжённо спросил Тер-Петросян.

– Ничего не мешает, Симон Аршакович. С вас не возьмут ни честного слова, ни подписки. Я не могу вам сказать, по какой причине я делаю то, что делаю. Но мне не хотелось бы, чтобы после согласия вы нарушили его. В этом случае, вернее всего, всё закончится вашей гибелью. Как я уже сказал, мы готовы ответить террором на ваш террор. А в Сасуне и среди дашнаков вы сможете принести много пользы для своей нации и будущего Родины, – я замолк, пережидая внезапно возникшее головокружение, а потом продолжил: – Могу дать вам ещё сутки на раздумье. На этом наш разговор окончен, – с этими словами я встал и, покачиваясь, как на палубе корабля, двинулся к двери.

«Лишь бы не грохнуться» – крутилось у меня в голове, пока прошёл несколько шагов и затем постучал в дверь. Лязгнула крышка дверного глазка, а затем дверь открылась. Я повернулся к Камо и спросил:

– Вам нужны сутки, или вы готовы дать ответ сейчас?

– Мне нужно подумать, – с каким-то отстранённым видом ответил Тер-Петросян.

– Хорошо, я даю вам ещё сутки. Не знаю, смогу ли вас ещё увидеть, я неважно себя пока чувствую физически. У меня к вам есть ещё одна просьба. Если дадите согласие и действительно пойдёте в Сасун, захватите с собой своего друга Кобу. Да, да, я имею в виду Джугашвили Иосифа Виссарионовича. Не могу объяснить, но мне не хотелось бы, чтобы он погиб от нашего контртеррора. Всего доброго, – с этими словами я сделал шаг в дверь и увидел, как пол понёсся мне навстречу.

* * *

Симон Аршакович Тер-Петросян, или товарищ Камо, смотрел на то, как падающего в обморок главного пса самодержавия подхватил охранник и мягко опустил на пол, после чего, достав из кармана свисток, похожий на боцманскую дудку, выдал громкую и замысловатую трель. Буквально через пятнадцать-двадцать секунд в камеру ввалились ещё двое охранников в вызывающей форме Аналитического центра.

Эта пара осторожно подняла тело Аленина-Зейского и вынесла его из камеры. Оставшийся охранник, подойдя к узнику, проверил у него наручники и произнёс:

– Ну что, душевнобольной, пока здесь побудешь. Сейчас командиру помощь окажут, и тебя потом в камеру переведём. А ты пока подумай над тем, что тебе Ермак сказал.

– А ты знаешь, что он мне сказал? – вскинулся Камо.

– Нет, но раз душевнобольной через полчаса общения с командиром стал нормальным человеком, значит, вы о чём-то договорились. Обычная логика и диалектика, которую нам преподают. Могу только сказать, что если Ермак что-то пообещал, то обязательно выполнит. Всё! Посиди ещё немного, – с этими словами охранник пошёл к выходу.

Камо изумлённо смотрел в спину обычного бойца Аналитического центра, которому, оказывается, преподают логику и диалектику. А может, ещё и философию?

– А что с Алениным случилось? – не выдержав, задал вопрос узник.

– В голову ранило, а потом ещё и контузило от близкого разрыва двенадцатидюймового снаряда на Квантуне. Чудом опять жив остался. Хранит его Господь, – повернувшись, ответил охранник и широко перекрестился, сняв перед этим головной убор. – Он только неделю как на ноги вставать стал. И только вчера прибыл с фронта во дворец. А сегодня к тебе пришёл. Цени и делай выводы.

Охранник вышел и захлопнул дверь. Проскрежетал ключ в замке, и в камере наступила тишина. Тер-Петросян уставился немигающим взглядом в стену и глубоко задумался. А подумать было над чем. То, что сегодня рассказал Ермак, несколько напугало профессионального революционера. Больше всего вызывала обеспокоенность осведомленность царских сатрапов о внутренних делах как его партии, так и эсеров, дашнаков и Гнчак.

Такую информацию можно было получить только от людей, близких к Центральному комитету. И все это люди как бы неоднократно проверенные и верные делу партии товарищи. Хотя взять Азефа… Неужели, правда?! Кто же теперь предатель у нас, у эсеров, у остальных? Кому верить?

Мысли метались в голове Камо, которому с самого начала операция по устранению семьи «главного царского пса» была не по душе. Не его это дело с женщинами и детьми воевать. Но раз партия в лице Старика приказала, то он был обязан выполнить приказ.

А дальше всё пошло не так. Их точно ждали. И отставники в охране, о которой было известно, что это инвалиды, оказались на самом деле опытными бойцами. А их вооружение?! Даже пулемёт был в наличии. А как его лихо скрутил, как потом оказалось, помощник управляющего, которого в своё время рукопашному бою обучал сам Ермак. Это ему на допросах следователь рассказал. И крестьяне эти, которые, не жалея своей жизни, взяли на вилы и в косы товарища Артёма и Иванова. Этот факт вызвал шок у Тер-Петросяна. Такого он не ожидал.

Группа вся погибла. Ему, с учётом военного времени, светил смертный приговор через повешение. Камо решил разыграть душевнобольного, не чувствующего боли. И до сегодняшнего дня думал, что ему это удалось. А оказалось, что он до сих жив только потому, что так захотелось этому Ермаку; тот, видите ли, царя попросил не вешать его, пока этот пёс с ним не поговорит. А врачи давно вынесли свой вердикт о его симуляции. В эти слова Аленина Симон поверил сразу.

Камо почувствовал, как в нём разгорается гнев по отношению к Ермаку, да и на себя тоже. Как легко этот казак его раскрутил и даже вызвал уважение к себе. Он чуть ли не дал положительный ответ. Только в последний момент остановился.

А теперь надо принимать решение: либо тебя повесят, либо соглашаться. Независимая Западная Армения – заманчивая цель, но мировая революция, о которой он мечтает со своими товарищами, куда значимей.

Тем более хитрит этот пёс, хитрит. Хочет нашими руками решить вопросы в Турции и Персии, а сами в стороне постоят с минимальной помощью. Обычная практика. И англичане, и японцы, и немцы – все так поступают. Всегда так в мировой политике было. Поэтому и надо раздуть мировой революционный пожар, чтобы уничтожить эту порочную практику. Чтобы все народы жили в мире и согласии, чтобы все шли к коммунизму.

Камо тяжело вздохнул. Что же ему делать? Хорошо правоверным, у них три вида клятв, одна из которых направлена на то, что произойдет в будущем. На языке фикха этот вид клятв именуется «мунакит». Например, дал ложную клятву: «Клянусь Аллахом, я буду воевать…», а сам не выполнил. Так, по Корану, искупая ложную клятву, необходимо накормить или одеть десять бедняков. Если же человек не в состоянии выполнить этого, то за каждую нарушенную или ложную клятву следует соблюсти трехдневный пост. Хорошо быть правоверным.

Хотя Ермак сказал, что ему даже слова давать не надо будет, не то что бумаги какие-то подписывать. Так что надо соглашаться, идти в побег, а потом – в Тифлис. Там революционных связей больше. Надо будет встретиться с товарищами и обсудить сложившуюся обстановку. Только вот с кем? Этот проклятый змей-искуситель не то что каплю, ведро сомнений в душу влил. Столько знает обо всех. Кто же предатель? А друг Коба тут при чём?!

Голова у Камо разламывалась от мыслей, которые молнией проносились в сознании.

«Надо ещё раз всё обдумать», – решил для себя Тер-Петросян.