Глава 21. Гномы и ведьмы

Матушка и свекровь Аларики, приехав на праздник Ворот Лета, надолго не задержались — пора была слишком горячая, чтобы рассиживаться в гостях. А вот Аделина осталась помочь старшей сестре с приданым для будущего малыша. Правда, Катрионе казалось, будто осталась она не ради пелёнок-распашонок, а ради того, чтобы сахара поесть всласть, благо его можно было хоть по полголовы сгрызать под чаёк — Меллер на сестриц-сластён посматривал снисходительно, а Катрионе по-прежнему неловко было распоряжаться его припасами, и она помалкивала. Ну, разве только разок шутливо предостерегла Аделину, что та испортит зубки и кто ж тогда её замуж возьмёт? Та застенчиво хихикнула и стрельнула глазками в Меллера. Катриона не верила, будто её консорт может соблазниться дурочкой, которой ещё и семнадцати нет, но желание ткнуть паршивку носом в стол, задрать ей подол и хорошенько вправить мозги через задницу никуда от этого не делось. Аларика то ли заметила недовольство своей сеньоры, то ли ей самой не понравилось, как её сестра ведёт себя в гостях, но прямо из-за стола она увела Аделину к себе, и вышла та оттуда спустя полчаса вся красная и злая. Ну зато с консортом владетельницы Вязов заигрывать перестала.

А дриады, заявившиеся, как водится, на праздник поесть пирогов и поплясать с деревенскими парнями, честно передали гномам очередную просьбу Меллера, и вскоре после праздников в Вязах появились приземистые бородатые чужаки. Не обращая внимания на зевак, ради такого дива побросавших работу, с полдюжины гномов облазили ту самую бревенчатую пристройку, обмерили её вдоль и поперёк и отмахнулись, как от мухи, от негодующей Аларики, пытавшейся объяснить, что именно ей нужно. Кажется, гномы её даже не поняли, потому что они часа два бодались с Меллером, торгуясь и обговаривая сроки — и всё это время разговор вёлся на Старшей речи, Катриона сама-то понимала сказанное через два слова на третье. Кто вышел победителем, она так и не поняла, но когда Меллер попросил её заверить договор о постройке теплицы, и сам он, и гномы выглядели одинаково довольными сделкой.

Меллер после этого почти сразу уехал, пообещав прислать плотников из Волчьей Пущи, и всё вроде бы пошло как прежде, как до замужества, потому что помощи по хозяйству от Аларики стало немного: она полностью взяла на себя цветы, картофель, красную фасоль, а заодно и простые, обыкновенные овощи. Зато уж этим всем этим она занялась так, будто без неё в Вязах ни моркови, ни капусты не водилось, и ей предстояло чуть ли не целину возделывать. Дома, видимо, огородом заведовала её матушка, а сама она была на подхвате; Катриона же охотно скинула эту заботу на плечи помощницы, позволив распоряжаться от своего имени (хотя втихомолку, конечно, за Аларикой приглядывала и сама, и через служанок).

Да, тёплое время года пролетало ласточкой. Уже пришло письмо от Герты, в котором та рассказывала, что́ сумела узнать в своём ордене о Голдах вообще и об Агате Голд отдельно. Семейка потомственных малефиков насчитывала уже Сармендес знает сколько поколений, знаменитой Паучихой ныне считали Родерику Голд, внучку настоящей, той самой Паучихи: подумаешь, выходило, будто злой страшной ведьме уже не то сто двадцать, не то все двести лет — ведьма же. А Агата Голд, может, и была послабее матушки, но тоже не всякому паладину по зубам… На этом месте Катриона хмыкнула и опять посмотрела на конверт, не просто запечатанный, а украшенный оттиском орденской канцелярии на сургуче — неужели почтовому чиновнику хватило наглости и такую печать подковырнуть? Вряд ли, решила про себя Катриона. Она ведь, печать эта, наверное, не простая, а вроде той, что Винтерхорст наложила на пенал с разрешением вступить в брак. И даже если простая, то лезть в дела Ордена Пути… неужели не боязно? С паладинами связываться — себе дороже, кто же не знает?

И уже приезжали плотники, в какие-то два-три дня разобравшие крышу пристройки и взамен настелившие пол для второго этажа и поднявшие стены на высоту примерно по пояс. Катриона ждала, что они потребуют расчёт с неё, но мужики только сдали ей работу, она подтвердила, что её всё устраивает, и они укатили обратно. То ли Меллер заплатил им вперёд, то ли обещал рассчитаться, когда вернётся, но про деньги разговора вообще не было.

Словом, Катриона и оглянуться не успела, а уже подходили дни Высокого Солнца, а там и год с дня гибели Вальтера был не за горами. Брат снился ей раз за разом — шутил, болтал о какой-то ерунде, про которую Катриона утром даже вспомнить не могла, что это было-то… Она несколько раз сходила на маленькое семейное кладбище, которое Аларика превратила в настоящий цветник, но Вальтер являлся ночами снова и снова, а Катриона во сне всё время забывала спросить его, чего он хочет. И заново расстраивалась до слёз по утрам от чувства, что никогда больше и ни с кем не будет у неё такого, чтобы был человек и верным, и надёжным, и при этом понятным и близким. Родным.

И консорт не торопился возвращаться, и кот, даром что старый, ночами шлялся непонятно где. Сплошное расстройство, в общем.

***

— У вашего отца были бастарды?

Катриона озадаченно повертела длинный бледно-зелёный кристалл, зачем-то всунутый ей в руки младшей ведьмой. Кристалл был красивый, чистый-чистый, прозрачный, оправленный в серебряное кружево — но что с ним надо было сделать?

— Были, — ответила она старшей Голд, неуверенно погладив скользкую верхнюю грань, нагревшуюся от тела мечника, ведьму сопровождавшего. — Одного кабан задрал на охоте, один уехал куда-то, я не знаю, что с ним… У Лидии, управительницы нашей, дважды был выкидыш, она сама чуть не умерла.

— Вот уж в чём шаманское проклятие точно не повинно, — уверенно заявила младшая, отбирая у Катрионы кристалл. Она тщательно осмотрела его и передала матушке. — В жизни не поверю, будто орк мог навредить младенцу, притом ещё даже не рождённому. Сама, скорее всего, напилась какой-нибудь ядовитой дряни, чтобы от про́клятого сеньора не рожать… Всё чисто, сколько я могу судить. Или нет?

— А у брата? — не отвечая дочери, Агата Голд пристально рассмотрела кристалл, отставив его на вытянутой руке и заметно щурясь. Солнечный свет из открытого окна красиво дробился в гранях, и вокруг кристалла мерцало зеленоватое сияние. Катриона не знала, зачем эта штука нужна, — для кулона крупновата всё же, даже рослый и плечистый мужчина носил под рубашкой, — но она бы и сама от такой не отказалась. Ну вот просто для красоты.

— Девочка четырёх лет, — сказала Катриона, решив, что за Лидию обидится попозже. Когда обе ведьмы уберутся из Вязов, например. — Вернее, — уточнила она, — на Белую Дорогу будет пять.

— Признана?

— Н-нет. Вальтер выдал замуж её мать, дал за девушкой приличное по деревенским меркам приданое, но Мадлену признавать не стал. Наверное, боялся за неё.

— За девочку? — фыркнула младшая ведьма. — Признавайте, не беспокойтесь. Если орк сказал «весь ваш род», он имел в виду исключительно мужчин.

— Чисто, — решила меж тем её мать и вернула кристалл своему то ли охраннику, то ли напарнику — на её роскошной груди прямо-таки лежал гильдейский жетон. Как и у дочери, впрочем, а та же Рената Винтерхорст своего мечника величала именно напарником, а не охранником. Видимо, в их гильдии полагалось зваться напарниками, даже если один наёмник откровенно охраняет другого. — Я так понимаю, за помощью вам надо было обратиться хотя бы лет пять назад… Не лично вам, понятно, — поправилась Голд раньше, чем Катриона успела невесело рассмеяться: вообще-то, у неё ещё год, а не пять назад не было денег на то, чтобы обратиться за помощью к двум заносчивым стервам, рядом с которыми даже остроухая боевичка выглядела простой, душевной женщиной. То есть, у неё самой, без консорта, до сих пор не хватило бы денег даже на такие же чулки, как у злых страшных ведьм. Но Агата Голд, понятно, совсем не это имела в виду, потому что закончила свою мысль: — Вашей семье можно было бы помочь, я думаю, ещё хотя бы лет пять-семь назад.

— Людям, которые тащат к себе в дом пленных некромантов и даже рты им не затыкают, вряд ли чем поможешь, — буркнул мечник. — Что? — удивился он, когда все разом посмотрели на него. — Раз вы, сира, знаете, в чём заключалось проклятие, значит, орочий колдун его вслух выкрикнул, не так?

— Так, — пришлось согласиться Катрионе. Она и сама, кстати, много раз непочтительно думала о прадедушке, за каким таким… огром он тащил пленного шамана в крепость? Похвастаться, что ли, удалью своей хотел? Ну вот, дохвастался. А теперь его правнучке разгребать за ним.

Сидели они всей компанией в комнате Катрионы. Ей самой при этом пришлось сесть на кровать, потому что оба стула заняли ведьмы Голд, а наёмник полубоком пристроился на подоконнике. Дверь была раскрыта настежь, чтобы никто лишний под нею не грел уши, а в проёме, привалившись спиной к косяку, стоял Меллер, наблюдая за коридором и гостиной, чтобы там опять же не торчали всякие лишние. Он-то и заломил бровь в удивлённой гримасе, увидев кого-то, кого явно не ожидал. И судя по тому, как он разом выпрямился и подобрался, был это кто-то из семьи барона — ни сир Эммет, ни его супруга с младшей сестрой такого бы точно не дождались.

Так и есть, это сир Генрих приехал. И матушка Саманта с ним — та прямо-таки пылала праведным негодованием.

— Сира Катриона! — с порога завела она, даже не поздоровавшись и не слушая приветствия вскочившей Катрионы. — Уж от вас я никак не ожидала!..

— Мать Саманта, полагаю? — даже не подумав встать, перебила старшая Голд (её напарник, хоть и без особой охоты, с подоконника всё же сполз). — Очень кстати. Значит, это на ваших глазах и при вашем бездействии был практически уничтожен род владетелей Вязов?

— Что вы себе позволяете?! — возмутилась жрица, но Катриона заметила, как забегали у неё глаза, да и праведный пыл заметно поугас.

— Я? — Агата Голд усмехнулась этак снисходительно-покровительственно, и Катриона немедленно исполнилась лютой зависти и желания отдать полжизни за умение так посмотреть и так произнести единственное слово. — Я, святая мать, довольно многое могу себе позволить. Видите ли, среди влиятельных людей и не людей фанатиков немного, а дураков и того меньше. Если на кого-то из них будет наложено проклятие, они скорее обратятся за помощью к малефику, а не к экзорцисту. Знаете, почему?

Мать Саманта только поджала губы, но сир Генрих заинтересовался.

— Почему? — спросил он.

— Очищение развеивает тёмные заклятия, — по кивку матери сказала младшая Голд, словно той урок отвечала, а не просвещала баронского сына. — Если сил экзорциста хватит, конечно. При этом уничтожаются и все следы страшного тёмного колдовства — всё равно что сделать основательную уборку перед приходом стражи и дознавателей. А! Ещё если проклятие будет медленным, ползучим, оно может за несколько лет так оплести ауру жертвы, что обряд Очищения убьёт и её заодно. А вот опытный и знающий мастер тёмной магии, — она коротко поклонилась матери, — распутает аркан и на втором конце ниточки вытянет того, кто заклятие наложил. И уж узнать у него имя заказчика — две минуты разговора по душам: какой же нормальный маг пойдёт на дыбу и на плаху, храня в тайне имя всего лишь очередного клиента? Так что судите сами, сир Генрих, на чьей стороне будет его сиятельство в конфликте между Голдами и матерью Самантой.

— Наш с вами конфликт, — жрица прямо-таки выплюнула это слово, — разбирать будет Храм, а не его сиятельство.

— А вот как раз отцу Симону и следует ознакомиться с положением дел в вашем приходе, — безмятежно отозвалась старшая ведьма. — Сира Катриона, хотите подать жалобу? Я подробно объясню, что и как писать, а денег и связей у семьи вашего консорта наверняка достанет для того, чтобы ваша жалоба не затерялась в столе пятого помощника третьего секретаря его святости. — Она опять повернулась к матери Саманте и спросила: — Если сира Катриона, пожалуется, что по причине бездействия старшей жрицы храма Волчьей Пущи от целого благородного семейства остались две девочки, — одна неполных двадцати лет от роду, другой и пяти ещё нет, — то что вы на это ответите, мать Саманта? Что не заметили, как часто гибнут на ровном месте мужчины из рода владетелей Вязов? Что приезжая в эти самые Вязы, вы не чувствовали никакого проклятия? Вы, жрица Сармендеса, не Канн? Это тянет как минимум на неспособность исполнять свои прямые обязанности, святая мать. А как максимум — на потворство наитемнейшему колдовству. Что, боязно было связываться с орочьим шаманством? Или просто безразлично, что там творится у вас под носом, лишь бы вам продолжали исправно десятину выплачивать?

Матушка Саманта слушала, к удивлению Катрионы, не перебивая, только красные пятна на скулах разгорались всё ярче.

— Да что вы знаете о жизни в таких глухих углах, — неожиданно тихо проговорила она, когда ведьма замолчала, вопросительно глядя на неё. — Вон сир Генрих не даст соврать, сколько раз его отец просил помощи у графа, чтобы управиться с разбойниками. — Тот только молча кивнул. — Никому мы тут не нужны, лишь бы налоги платили, как вы и говорите. Да, я не лезла снимать проклятие, природы которого понять не могла и боялась навредить ещё сильнее. Но я писала докладные с просьбой прислать сильных и знающих братьев… да хоть паладинов! Писала и писала, и писала. А мне всякий раз неторопливо отвечали, что как только представится такая возможность, просьба моя будет рассмотрена. Не удовлетворена, заметьте, а рассмотрена.

— И поэтому вас так возмутило, что люди устали ждать помощи от вас и обратились ко мне?

— Достаточно, — сказал сир Генрих таким тоном, что замолчала (хоть и усмехнулась при этом) даже Агата Голд. — Сударыня, я прекрасно понимаю, что вы не любите служителей храма…

— Я? — удивилась та. — Ничего подобного. С вменяемыми людьми я всегда общаюсь нормально. Вот когда меня, даже не пытаясь разобраться, обвиняют в тёмной ворожбе — этого не люблю, да.

— Что с этим проклятием? — перебил её сир Генрих.

— Ничего, — Агата Голд развела руками. — Казнённый орк может с удовлетворённой улыбкой идти на перерождение: с его точки зрения, род владетелей Вязов он извёл полностью, поскольку женщин орки наследниками не считают. Проклятие исполнилось и скоро развеется окончательно, тем более что в Вязах частенько бывают дриады. Их благословение, конечно, не переборет проклятия, но… Не удивлюсь, если это их ритуалы поспособствовали рождению сиры Катрионы и пока ещё не сиры Мадлены. Ваш отец ведь тоже привечал дриад, сира Катриона? — Та кивнула, и Голд закончила: — Я так и думала. У деда вашего были только сыновья, даже бастарды, а у отца и брата родилось-таки по дочке. Наверняка дриады не хотели смены владетелей Вязов: какими бы ещё были новые.

— А мне они говорили, будто не знают такого способа, — мрачно сказала Катриона. — Я ведь их спрашивала, что нужно сделать, чтобы родилась девочка.

Младшая ведьма презрительно фыркнула.

— Зелья, корректирующие пол будущего ребёнка, в академии изучаются на факультативе по алхимии. На факультативе, сира. То есть, на занятиях для всех желающих, а не только для тех, кто выбрал алхимию основным предметом.

— А госпожа Винтерхорст…

— Люто ненавидела алхимию, — подал голос помалкивавший до сих пор Меллер, — и кое-как сдала экзамен за ознакомительный курс. Не всем можно верить, сира, и не всех стоит слушать.

— Поняла уже, — обиженно отозвалась Катриона. — А вы, госпожа Голд, знаете такое зелье?

Обе ведьмы переглянулись, рассмеялись, и младшая спросила:

— Сира Катриона, вы что-нибудь слышали о страшных злых колдунах из семьи Голд? Нет? Правильно. И никто не слышал. Угадайте с трёх раз, почему?

— Это бесполезно, — сказала старшая Голд. После ужина она вздумала пройтись по селу — хотела взглянуть на Мадлену и убедиться, что с той всё в порядке и помощи малефика не требуется. А по дороге обратно в крепость, оставшись с Катрионой наедине, заговорила про зелье.

— Почему? — напряглась Катриона. — Они только для чародеек, зелья эти?

— Нет, — заверила её ведьма, — они действуют на любую женщину детородного возраста, независимо от расы и магических способностей. Осечки случаются, конечно, но редко, так ведь абсолютной гарантии вам даже казначейство гномов не даст. Я к тому, что вам конечно стоит подстраховаться и поколение-другое обязательно оставлять Вязам девочек-наследниц. Но вам, лично вам, ничем это зелье не поможет. Вы же не хотите этого ребёнка.

— Я не хочу? — поразилась Катриона.

— Не хотите, — кивнула ведьма. Она поправила на пышных плечах длинный и очень широкий шарф (наверное, тот самый палантин, какие Этельберта Сильвер развесила на посланных ей в подарок рогах), из какой-то немыслимо тонкой шерсти, кудрявившейся нежным пухом: нынешнее лето было куда прохладнее, чем в прошлом году, и вечера стояли совсем не жаркие, даром что после Высокого Солнца прошло уже больше двух недель. — Иначе бы давно уже забеременели. Я, видите ли, сира, придерживаюсь крамольной точки зрения, отрицаемой большинством целителей — что женщина беременеет только тогда, когда позволяет себе это. Нет, про изнасилования не надо, это ничуть моей теории не противоречит. «Ой, меня изнасиловали, теперь у меня будет ребёнок от насильника!» — это тоже разрешение себе на беременность, не хуже, чем «Я должна обеспечить род мужа наследником!» А вот когда «Фу-фу, мой консорт — всего лишь торгаш, и ребёнок наш будет изгоем, никому не нужный без отцовских денег»… тогда какая уж тут беременность, какие наследники. Сплошное не хочу и не буду.

— Я хочу, — возразила Катриона.

— Только не от консорта, — с усмешкой закончила за неё Голд. — Так в чём проблема, сира? Ладно, тут у вас чихнуть нельзя в Моховом, чтобы из Вязов не ответили будь здоров. Ну так поезжайте зимой в Озёрный, найдите там себе кавалера на недельку, красивого, глупого, самовлюблённого благородного сеньора хотя бы в пятом-шестом колене. Повод у вас будет — та же поездка к настоящему алхимику, способному изготовить сложное, капризное, очень недолго хранящееся зелье. А вообще… признавайте Мадлену и забирайте к себе, едва ей исполнится пять. Так ведь у вас тут принято? Девочка бойкая, хорошенькая. В самом крайнем случае дочь вашего брата от красивой девушки из местных будет ничуть не худшей наследницей, чем ваша дочь от городского бакалейщика. Не так ли?

— Так, — чуть помедлив, признала Катриона. Мадлену она ещё до приезда ведьм твёрдо решила свозить в замок и сводить в часовню, чтобы официально признать родную кровь. Не будет дочь её брата пасти гусей и полоть лебеду! Научить племянницу вести хозяйство, Ренату попросить позаниматься с девочкой какой-нибудь историей там, землеописанием, и что там ещё полагается знать приличным людям?..

А Голд неожиданно сказала:

— И ещё… отошлите под каким-нибудь вежливым предлогом сестричку своей компаньонки. Я между делом сиру Аларику аккуратно почистила, но сестра так ей завидует, что впору на бедняжку охранный амулет вешать. Вам, кстати, завидует тоже, но вы-то девочке чужая, это не так обидно.

— Было бы чему завидовать, — буркнула Катриона. — Целый клубок гадюк шипит и ядом плюётся, что я в брак с простолюдином вступила.

— Зато сахар всегда на столе, — насмешливо возразила Голд. — И платья новые, не перешитые. Со временем сира Аделина поумнеет, я надеюсь, но пока такую особу лучше держать подальше от беременной.

— Хорошо, что-нибудь придумаю, — согласилась Катриона. Аделина ей самой, честно говоря, надоела уже слегка. Куда ни пойди, о чём ни заговори — обязательно она рядом вертится. И глаза, как у матери Клары: «Ух ты, сколько всего! А мне?» А сколько чего на самом деле и как оно досталось, ей не интересно. Кстати, сколько чего… — Госпожа Голд, только честно, сколько мой консорт вам заплатит? — спросила она. — Пока он не слышит.

Они уже подходили к воротам, и ведьма, смеясь, всё же понизила голос.

— Дорогу туда и обратно он нам должен оплатить, сира, — сказала она. — И заплатить десять марок за то, что почистила вас с сирой Аларикой.