Глава 16

— Я где-то читала, — соврала Ирка. На самом деле ей рассказал об этом отец Вадима, — самое страшное для любого гения — социальная изоляция. Они страдают от неё всю жизнь, с самого детства. И часто заканчивают… плохо, — не смогла она произнести «самоубийством», — потому что их не понимают. Гений обречён на одиночество.

Наверное, пыталась себя оправдать Ирка. И, наверное, не нуждалась в оправданиях. Может, она не гений, но ведь и её чувства, и её жизнь важны. Может, и не нужна она была Вадиму другой — покорной, послушной, слабой. Как не нужна оказалась покладистая Вероника со всеми её ламинированными волосами, дорогими шубами и овечьей жертвенностью.

— Может быть, — вздохнула Вероника. — Ты не подумай, что я обижаюсь. Я в любом случае была просто костылём. Я рада, что теперь у него есть сын и есть ради чего жить. Но, хочешь обижайся, хочешь нет, я считаю, это ты виновата. И если бы он погиб — это было бы на твоей совести. Это полностью твоя вина.

— Моя?! — подскочила Ирка.

— Ты не просто разбила ему сердце, ты его сломала, — встала следом за ней Вероника. — И сейчас тянешь вниз.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты знаешь, куда он возил свою первую девушку на свидание? — усмехнулась Вероника.

— Нору? Понятия не имею.

«И знать не хочу. Чёртова сука украла все его разработки, разбила ему сердце и потом ещё пыталась взломать систему безопасности и отсудить половину компании», — подумала Ирка.

— В Париж. — Видимо, ни черта не знала про Нору Вероника. — Они каждый месяц выбирали длинные выходные и куда-нибудь летали. В Рим, Вену, Венецию, Стокгольм. А куда он ездил с тобой? Он в Москву тебя с трудом вытащил. И теперь перебрался в это захолустье. Он! — взмахнула она рукавами, словно Василиса Прекрасная. Того и гляди или озеро с лебедями наколдует, или обглоданной костью в лоб залепит. — Человек, покоривший мир. Человек, который говорит на пяти языках и, наверное, ещё столько же понимает. Человек, которому открыты все двери. Чья компания стоит больше миллиарда долларов. Вадим Воскресенский! Сидит в тайге, в жопе мира и неизвестно чего ждёт, потому что ты не оставила ему выбора.

— Я не оставила?! Я его сюда не звала… — начала было Ирка, но Вероника перебила.

— Господи, да заткнись ты! Что он вообще в тебе нашёл? Грубая, необразованная деревенская баба, которой ничего не интересно, кроме пожрать и потрахаться. Да, красивая. Но насколько ещё хватит твоей красоты? На год, на два? А что потом?

— Тебе не всё равно? — скривилась Ирка.

— Будешь? — вдруг спросила Вероника, достав из кармана манто сигареты.

— Нет, — мотнула головой Ирка.

— Не возражаешь? — достала та из того же кармана зажигалку.

— Да мне будет по хер, даже если ты застрелишься.

Вероника закурила. Её хватило всего на пару затяжек, а потом снова понесло.

— Ты рушишь всё, к чему прикасаешься, — закончила она свою эпическую речь.

Ту самую, где было:

Ты проклятье! Злое проклятье. Отрава. Порча. Ты врёшь мужу. Ты разрушила Вадима. Ты отравила жизнь Борису.

Когда дошло до откровений о Борисе Воскресенском, Ирка ей снова возразила:

— А при чём здесь Борис? С Борисом у нас ничего не было и не может быть.

— Ну почему же не может, — засмеялась ей в лицо чёртова стерва. — Вадим тебя как раз понял бы. Он семь лет с этим жил. Семь лет думал, что ты воспитываешь его брата, а не сына. Он почти смирился. Почти принял. Почти перестал тебя ненавидеть. А потом ты взяла и всё испортила: оказалась лучше, чем он о тебе думал.

— Да, люди часто разочаровывают, — усмехнулась Ирка.

Она и не подозревала, сколько злобы может таиться в хрупкой нежной девочке, что, казалось, заглядывала Воскресенскому в рот. А может, это было сиюминутное: Вероника искала виноватых, а Ирка как никто на эту роль подходила.

— Только не носись с ним как с больным щенком, — высказав всё, что так долго копила, закончила Вероника, возвращаясь в дом.

Ирка хмыкнула.

— Да пошла ты со своими советами!

— Только учти, он не такой, как был, — словно не слышала её Вероника. — И не такой, каким кажется. Каким бы ты его ни знала, Вадим изменился. Такие перемены не даются легко, но он стал другим. Смелее, злее, опаснее, — сверлила её взглядом Вероника. — Чем труднее ему будет, тем упрямее он будет добиваться чего хочет, — словно предупредила она. — А всё, чего он хочет — это не ты, а отомстить тебе.

Вероника ушла. А не на шутку разгулявшийся снегопад вдруг вытолкнул в круг света от фонаря Петьку.

— Плохо же она тебя знает. Только не носись с ним как с больным щенком, — зло передразнил он. Зло хрустнул сжатыми в кулак пальцами, словно собрался кого-то бить. — А сама-то! Поджала бы лучше хвост, а не умничала.

— Давно тут стоишь? — протянула к нему руки Ирка.

— Достаточно. Лживая сука! — разорялся он.

— Почему лживая? — удивилась Ирка.

— Потому что врёт, — зло сплюнул Север. — О том, что наставила Вадику рога, она тебе рассказала? — Ирка округлила глаза. — Так и думал. Она ему изменила, Ир. Но тебя зато учит жизни, коза облезлая.

— Как изменила? С кем?

— Да какая разница! — отмахнулся Север. — Вроде с бывшим. У Вадика оказались с ним какие-то дела, он его пригласил на встречу, а потом они…

«Пригласил? Сам?! Оказались дела?» — обомлела Ирка, не веря своим ушам, тряхнула головой.

— Не понимаю, ты-то чего злишься? — смахнула с Петькиных волос снег.

— Точно не понимаешь? — подтянул её к себе Север.

И был прав: понимала — один из оборонительных рубежей пал.

Но что-то ей подсказывало, не просто пал — Вадик его устранил…