8

Отец молча обошёл разбитую машину. Присел у разбитой фары, закрыл погнутый капот, оценил помятый забор.

— Я вызвал ДПС и комиссаров, — виновато топтался рядом Вадим. Он понимал, как это выглядело для отца. Как обычно — тупо, нелепо, как полное дерьмо, — и чувствовал себя неловко.

По мнению отца, Вадим снова облажался. Впрочем, ничего другого отец от него и не ждал.

— Я понимаю, за что ты ненавидишь меня, но портить машину моей жены было необязательно.

— Пап, я просто…

— Просто что? — глянул он жёстко. — Ты куда-то торопился? Слишком разогнался? Не знал, что вода превращается в лёд при минусовых температурах?

— Я всё отремонтирую.

— Конечно, ты отремонтируешь. Что ты рукожоп, и не умеешь водить машину, никто не виноват. Но знаешь, можешь сколько угодно ненавидеть меня, не звонить, не писать, презирать, игнорировать — Ольга ни в чём не виновата. Не нужно портить нервы беременной женщине.

Он запрыгнул в свою машину. Дверь хлопнула. Его крутой внедорожник ослепил красным светом хрустальных стоп-сигналов и поехал.

— Да я же не специально! — крикнул Вадим вдогонку. — Я же хотел… — он безнадёжно взмахнул руками.

— А чего ты хотел? — раздался рядом знакомый голос.

«Ирка», — обрадовался он.

В тёплых уггах, пуховике, с термосом в руках и леденцом на палочке во рту она казалась совсем девчонкой. Особенно Вадиму понравились милые вязанные митенки и такие же смешные гамаши до колен. Воскресенский даже улыбнулся, хотя улыбка, конечно, вышла жалкой.

— Хотел как лучше, — вздохнул он. — Надеялся наладить отношения с отцом. Съездить для его беременной жены за мороженым, но, когда отношения хочет наладить только один из двоих, обычно так и бывает.

— А что не так с вашими отношениями? — протянула она свёрток. — Это тебе. Ждать ГАИ, наверное, придётся долго.

— Ух ты, — выдохнул Воскресенский. — Бутерброды? Кофе? И всё мне?!

Она посмотрела на него скептически. Хмыкнула.

— Это всего лишь сыр и хлеб. Я не почку тебе отдаю. Может, пойдём в машину?

— Пойдём. Быстро ты. Она даже остыть не успела.

— Я же сказала, только переобуюсь. Эти всё, разбрелись? — оглянулась Ирка на магазин, на забор. Качнула головой. — Сплетники.

Сплетники, не сплетники, забрался Вадим в машину вслед за ней, но именно в тот момент, когда его предупредили, чтобы с ней не связывался, он решил — обязательно свяжется.

Вернее, сначала он удивился, что не подумал о том, что она может быть несвободна или замужем, потом понял почему: будь он её мужем, ни за что не позволил бы возвращаться вечером одной, куда бы они ни ходила — проводил, встретил. Хотя мужья, конечно, бывают разные. А потом поймал себя на мысли, что ему всё равно, есть у неё муж или нет. Абсолютно всё равно.

Он даже подумал, если бы она не упала, в чёртово дерево он бы врезался всё равно.

Конечно, можно было просто затормозить, что-нибудь спросить, попытаться познакомиться, но тогда шансов получить бутерброд из её рук не было ни одного.

Инстинкты повели его к сердцу женщины самым коротким путём — башкой в дерево.

— Так что не так с твоим отцом? — удобно устроилась Ирка на сиденье, расстегнула пуховик.

— У нас очень сложные отношения, — не стал Вадим строить из себя сурового брутала, из которого клещами слово не вытянешь.

— Сложные — это вы пять лет не разговаривали? — развернула она для него бутерброд.

— На самом деле — больше семи. Не так чтобы совсем не разговаривали, но те пару слов, которыми мы обменялись за эти годы, не в счёт.

— Что же произошло семь лет назад? — открыла она термос и подала. Вадим и не заметил, что один бутерброд уже проглотил.

— Умерла мама. Но всё началось раньше, когда она уже заболела. Я вернулся из школы раньше, а отец трахает свою секретаршу в кабинете.

— В кабинете? — хмыкнула Ирка. — Ну это, конечно, ни в какие рамки. Ладно бы на кухне, в ванной, в спальне, наконец. Но в кабинете!

Воскресенский хотел ответить, но поперхнулся кофе.

— Мама… — с трудом выдавил он, закашлялся, — …умирала от рака.

— Ну, ну, — похлопала она его по спине. — Не надо так нервничать. Я всё поняла. Больная жена в соседней комнате, а он в кабинете с секретаршей. Ну так себе, конечно, ситуация, но знаешь, как бы цинично это ни звучало, живое — живым.

— Ты не понимаешь, — постучал себя по груди Вадим. Сделал глоток обжигающего кофе.

— Да, конечно. Откуда? — усмехнулась она. — Но, знаешь, когда у моей мамы нашли рак, я уехала поступать в Питер, едва она выкарабкалась после химиотерапии. Звучит, ужасно, правда? С одним «но». Я поехала ради неё. Потому что она мне сказала: «Я никогда себе не прощу, если ты останешься из-за меня».

— Это другое, — прохрипел он осипшим горлом.

— Правда?

— Правда. Это измена. Чем бы её ни оправдывали: биологией, антропологией, полигамией, Фрейдом — мы не животные. Это животные по своей сути или моногамны, или полигамны, человек — существо серийно-аморное. Мы можем любить одного человека, а потом любить другого. Природа человека предполагает, что у него может быть больше одного полового партнёра, но брак — нет, отношения — нет. Изменять или не изменять — каждый решает сам. Не бывает такого, что это нельзя контролировать. Ничто не оправдывает измену. Ничто. Ну, это моё мнение.

— Ты читал Фрейда? — удивилась она.

— Конечно. И Фрейда, и Юнга, и Ницше, и… Льва Толстого, и Достоевского лет в двенадцать, впрочем, неважно, — оценил Вадим её иронично поджатые губы.

— А чем ты занимаешься? Ну, по жизни?