72

— Ну вот и всё! — вздохнула Ирка, последний раз глянув (красная на графитовом) на вывеску «Гедеон»

Закинула на плечо сумку и пошла на остановку.

Чего она никому не рассказала, что, когда Петька отходил «в кустики», она вытащила из кармана трупа использованный презерватив и пакетик от него.

Этот урод, видимо, хотел его где-нибудь потом выкинуть, чтобы не оставлять улик на месте преступления, а Ирка знала, куда с ними пойти.

— Виталий Геннадьевич, сугубо, между нами, — сказала она судмедэксперту со звучной фамилией Громов, отдавая пакетик.

В папочке с документами, что не вошли в дело отца, именно заключение Громова подтверждало, что отец не мог убить ту женщину (она была мертва, когда отец ещё не сбежал). Но это не устроило следствие, поэтому к делу подшили другое.

— Отличные пальчики, — сказал Громов, откладывая кисточку с порошком и накладывая на отпечаток плёнку. — Что именно ты хочешь знать?

— Всё, — выдохнула Ирка.

Он округлил глаза, когда на экране высветились результаты.

— Где ты это взяла?

— Неважно, — сама прочитала она, что мужик давно разыскивается за ряд преступлений, в том числе изнасилования и убийства. — У меня вопрос. Если, например, чисто гипотетически, жертва его убьёт и не заявит в полицию, её посадят, когда найдут труп?

— Чисто гипотетически, — поскрёб заросшую седой щетиной щёку Громов, — не думаю, что полиция будет искать убийцу этой гниды, даже если найдёт его бездыханное тело. Собаке собачья смерть, как говорится. Если только не попадётся какой-нибудь ретивый правдолюб из органов или на следствии будут настаивать родственники, которые не в курсе, чем он занимался. Обычно такие, как этот, ведут двойную жизнь.

— То есть такая вероятность есть? — замерла Ирка.

— Но очень мала, — прищурился Громов, сканируя Ирку взглядом и вдруг улыбнулся. — Нельзя убивать незнакомых людей, Ирина Владимировна, вдруг у них котик дома один, — похлопал он Ирку по плечу, а потом обнял.

— Ох уж этот ваш чёрный юмор, Виталий Геннадьевич, — ткнулась она его согбенное годами плечо, вдохнула тяжёлый запах одеколона, табака и формалина.

— Да, жизнь чертовски несправедлива, моя девочка, — погладил он её по спине. — Но, если что, обращайся. Мне давно бояться нечего, я не смог помочь твоему отцу, но тебя в обиду не дам.

— Спасибо, — до слёз растрогал он Ирку.

Теперь она знала, как успокоить Петьку.

Он вида не показывал, но Ирка точно знала, что переживал: достаточно было взглянуть на его обгрызенные ногти и искусанные в кровь губы.

— Чёрт, — выдохнула она, вывалив Петьке новости. — Я вспомнила, кто мне сказал про пикового туза. Твоя бабка!

— А ты её не послушалась? — снова содрал он зубами корочку на губе, та закровила.

— И не собиралась, — подала ему Ирка салфетку, но он вытер губу рукой. — Если честно, я и забыла, что она мне нагадала пикового туза и сказала: «Что бы он ни предложил — не соглашайся». Наверное, когда он предложил заехать на заправку, мне надо было отказаться.

— Сомневаюсь, что его бы это остановило, — усмехнулся Петька.

— А ты что узнал по документам?

— Ничего. Паспорт фальшивый. Человек с такими данными и пропиской умер два года назад.

— Ну значит, всё сходится. И нам просто нужно жить дальше. Это не убийство, это защита и самооборона.

— Нет, Ир. Это другое. Это как на войне. Если не ты, то тебя. Поверь, — кивнул он, — я знаю, о чём говорю. Я офицер.

— Я верю, Северов. — Ирка прищурилась. — Скажи мне лучше, что ты наговорил Воскресенскому.

— Ничего, — невинно пожал он плечами. — Ничего такого, что он не знал. Он так и не вернулся? Сколько уже прошёл, месяц?

— Не вернулся. И не спрашивай больше.

«Мне и без тебя есть кому о нём напоминать», — прижала она руку к животу.

— Ничего не хочешь мне сказать? — заметил её жест Петька.

— Хочу. Но не сейчас. А ты мне?

— Тоже не сегодня, — упрямо покачал головой Петька.

— Ну пока, — чмокнула его в щёку Ирка. Стёрла помаду.

— Увидимся завтра? — спросил он.

— Может быть, — пожала Ирка плечами. — Кстати, мы с мамой машину решили купить. Наконец, пригодятся мои права. Зря, что ли, мы с тобой на курсы после школы ходили. Буду ездить!

— Лебедева, — окликнул он её у двери.

— Что? — обернулась она.

— Ничего. Люблю тебя, — хмыкнул Петька.

— И я тебя, — неожиданно сказала она. — Но ты же знаешь, что это ничего не значит.

Ирка, конечно, догадалась, что Петька наговорил Вадиму лишнего. Того, чего не было и не могло быть.

Но в этом они были похожи.

У них с Воскресенским ведь тоже был последний разговор.

Воскресенский пришёл утром, как был, в той же рубашке и брюках, что надел на вечеринку, в которых она видела его с Гордеевой, в которых, видимо, и уснул.

Помятый, сникший, воняющий перегаром — жуткой смесью алкоголя, табака и запоздалого раскаяния.

— Ир, давай всё забудем.

Он с трудом стоял на ногах.

Ирка великодушно разрешила ему сесть на свою кровать, и он рухнул как пустой мешок.

— Просто забудем, и всё. Сотрём. Удалим. И начнём всё сначала. С чистого листа.

— Ты путаешь игру с жизнью Вадим. Здесь нет сохранок, ничего нельзя переиграть и изменить.

— Можно. Всё можно, — упрямо возразил он. — Было бы желание. Да, я идиот. Нет, я полный идиот. Я сглупил. Я вёл себя как последний кретин. Я и есть кретин распоследний, но я не могу тебя потерять. Не могу. Не хочу. Я не знаю, что делать, — сидел он сникший, потерянный. — Выходи за меня, а? Пожалуйста! Давай останемся вместе. Любой ценой. Умоляю, найди в себе силы меня простить. Я запутался, слетел с катушек, сбился с пути. Но меньше всего на свете я хотел сделать больно тебе — я рвал душу себе. Ты права, я видел, что хотел видеть, слышал, что хотел слышать. Я перестал понимать, что правда, что ложь. Я не знал, что мне делать.

— Ничего не делать, Вадим. Просто жить дальше, — отвернулась к окну Ирка.

На него было жалко смотреть. Жалко и больно. И эта жалость была хуже всего. Лучше бы она злилась, лучше бы возненавидела его всей душой, но она… она его жалела.

Она не перестала его любить. Просто знала, что и она его не простит, не сможет, не забудет, и он, особенно если узнает, что её изнасиловали. И снова ему будет невыносимо больно, а она окажется во всём виновата. Это всё отравит, уже отравило. Ничего хорошего уже не получится , а Ирка не хотела его мучить.

— Без тебя? — жалобно спросил Вадим.

— Без меня, — твёрдо ответила Ирка.

— Но как? — ещё сильнее сник он.

— Я не знаю, Вадим. Но, думаю, ты найдёшь способ. Это нетрудно.

— Что мне делать? — смотрел он на неё даже не побитым псом, побитым щенком.

— Идти домой и ложиться спать. А потом, когда выспишься и протрезвеешь, собирайся и лети в Москву. У тебя там дела, работа, дом, обязанности. Поговорим потом, если… — она вздохнула. — Если будет желание.

— Когда? Через месяц, через два? — с надеждой спросил он.

— Как получится.

— Хорошо, — встал Воскресенский. — Я приеду. Через месяц.

— Да, месяц — хороший срок. Если приедешь. У тебя будет время подумать.

Он нахмурился.

— Над чем?

— Есть у меня для тебя кое-какая информация для размышления.

— ?...

— Я беременна, Вадим… Но это не твой ребёнок, — максимально упростила она ему задачу.

Пусть она будет плохой. Пусть будет настолько плохой, чтобы ему не пришлось даже терзаться сомнениями. Чтобы ему было не жаль её бросить. Не о чем сожалеть.

Его лицо вытянулось.

Сначала с удивлением, смешанным с восторгом.

А потом с удивлением, смешанным с ужасом.

— Не мой? Ты уверена?

Ирка усмехнулась.

— Уверена. Уже передумал возвращаться?

Он ничего не ответил. Но это выражение его лица, смесь скорби и разочарования, что она видела в тот день, когда он принёс ей в офис фотографии, Ирка не спутала бы ни с чем.

«Ну вот, теперь всё правильно. Всё так, как и должно быть», — выдохнула она.

Ведь она — Ирка Лебедева. Стерва, сука, чума. Ведьма.

Её голыми руками не возьмёшь. Её и поймаешь — не удержишь.

— Я его знаю? — ожидаемо спросил Воскресенский, очевидно трезвея.

— Нет, ты его не знаешь. Совсем не знаешь. Хотя да, вы знакомы.

Ну? Она даже улыбнулась, готовая считать, сколько секунд ему понадобится, чтобы сказать: «Север!». Но Воскресенский промолчал.

— Наверное, я действительно должен подумать, — сказал он.

— Конечно, — кивнула Ирка. — Тебя проводить?

— Нет, спасибо, я найду дорогу.

Это последнее, что он сказал.

Улетел ли он, или ещё здесь, когда отработала свой последний день в компании «Гедеон», Ирка не знала.

Вернётся или нет — даже не думала.

У неё было такое чувство, словно она всегда понимала, что это не навсегда. Что их встреча случайна, что их роман будет недолгим. Что они оба так отчаянно боялись друг друга потерять, что сделали всё, чтобы так оно и случилось.

— Хьюстон, у нас проблемы! — сказал ей Воскресенский-старший, когда она пришла в свой последний рабочий день на работу.

— Отлично, — хмыкнула Ирка, продолжая переобуваться. — Никогда не было и вот опять.

— В общем, Вадим всё знает, — стоял над её столом великий адвокат Борис Викторович Воскресенский и, кажется, первый раз в жизни чувствовал себя неловко.

— Что именно всё?

— Говорят, история повторяется дважды: один раз как фарс, другой как трагедия, — сел он на край её стола. — Не знаю, что из этого фарс, но я договорился встретиться с бывшей женой, чтобы уладить кое-какие формальности. Специально назначил встречу в офисе, специально в выходной день, ожидая, что будут лететь перья, чтобы никто этого не слышал. Но Вадима угораздило явиться в самый разгар нашей ссоры.

— А вы ссорились? — закрыла Ирка шкаф, где хранила сменную обувь, встала.

— Ну, так получилось. Перешли на повышенные тона. Ну и она давай орать, что я сплю со своей секретаршей и всё то, что было придумано специально для неё. В тот момент, когда она сказала: «Ну конечно, как я сразу не догадалась, она беременна, да?» Вадим и обозначил своё присутствие.

— Ну, не убежал плакать, уже прогресс, — усмехнулась Ирка.

Воскресенский вздохнул.

— Он не стал меня слушать. Прости, но в его картине мира ты беременна, и беременна от меня.

— Ну что ж, — развела руками Ирка. — Значит, так тому и быть. Наверное, это уже не изменить — он видит и слышит только то, что хочет.

— Боюсь, все мы так. Моя жена как-то трижды водила его по разным врачам, пока не нашла того, который сказал, что гланды удалять не надо — именно то, что она хотела услышать. — Он осёкся, увидев удивлённо вскинутую Иркину бровь — Ир, если я могу как-то…

— Что? Его переубедить? Борис Викторович, вы стали защищать сына, — улыбнулась она и обрадовалась, что он не спросил, беременна ли она на самом деле, — а это гораздо важнее всего остального. Значит, всё было не зря. Или что ни делается — к лучшему, как говорила моя бабушка, а она была очень мудрой женщиной, — сунула она в ящик стола сумку и заняла своё рабочее место.

— А я-то думаю, в кого ты такая. А ты, оказывается, в бабушку, — улыбнулся Воскресенский.

— Ага. Кстати, деньги пришли. Одной транзакцией.

— Да, твоя мама уже звонила.

— Спасибо, Борис Викторович.

— Да не за что! Тебе спасибо!

— Когда улетаете?

— На днях. С суррмамой всё хорошо. Уже начали колоть лекарства. Подписали договор.

— Буду держать за вас кулачки, — улыбнулась Ирка.

— Мне жаль, — развёл он руками, — что у вас с Вадимом не сложилось.

— Мне тоже, — вздохнула Ирка. — Но жизнь длинная.

— Ты зря увольняешься. Работай. Эта контора всё равно моя. Здесь я или нет, всё решаю я. И мой зам — неплохой дядька.

— Да, я знаю, — сказала Ирка. — Но вы всё же подпишите заявление. И рекомендательное письмо. Я там за вас составила.

Меньше всего она хотела, чтобы он знал, что она беременна. А ведь он узнает, если она уйдёт в декрет с «Гедеона». Да и работать у его отца, когда с Вадимом они расстались, как-то…

Через несколько месяцев, когда эмбриончик приживётся и бойко начнёт расти, Борис Викторович пришлёт ей копию ДНК, где будет написано, что она мать (на неё ведь были оформлены яйцеклетки), а он отец. К письму будет приписка. Всего одно слово: ДЕВОЧКА.

Тем же вечером Ирка откроет игру и увидит себя.

Улыбнётся, потом вытрет слёзы.

— Если бы меня спросили, что ты хочешь изменить, что бы ты ответила? — спросит она себя.

— Я бы надела зимние сапоги. Чтобы никогда не поскальзываться на той дороге, — ответит она и… соврёт.

Правда в том, что она ничего не хотела менять.

Если бы её спросили, она бы выбрала его встретить.

Конец

Но жизнь кончается не завтра... спустя семь лет герои снова встретятся.

Продолжение истории - книга про Аврору (!) - "Красиво разводятся только мосты"

И ещё два года спустя - вторая книга про Ирку - "Если бы меня спросили снова"