Глава 9

Глава 9

Ворон

Старая дедова баня из почерневших бревен за домом топилась три часа. Растопил ее после обеда, когда дождь кончился и стало понятно что вечер будет прохладным.

Это было практическое решение: три дня без нормального душа был достаточным поводом, да и вообще, Кристина должна была помыться, холодный ручей в качестве альтернативы ей не подходил.

Она на мое сообщение что баня будет готова к семи отреагировала взглядом в котором было сложное сочетание достоинства и острой необходимости. Пошла в семь пятнадцать, слышал как закрылась дверь, сел на крыльцо.

Темнело. Тайга после дождя пахла густо и влажно: смолой, землей, чем-то грибным. Хорошо пахла. Я сидел и смотрел на баню и думал о том, что надо заняться чем-нибудь полезным. Наколоть дров, проверить крышу над сенями, посмотреть почему скрипит третья ступень крыльца.

Не занялся ничем полезным. Просто сидел.

Думал о том какая она. Не сейчас, а вообще. Какой она была в восемнадцать, в девятнадцать, когда я знал ее всю наизусть. Теплая, с этим ее тихим смехом который она как будто каждый раз удивлялась самой себе. Она смеялась не для публики, для себя, честно, когда было действительно смешно, и этот смех был отдельным явлением в ее обычно собранном лице.

Я убивал в себе эту память пятнадцать лет. Методично, осознанно, так же запирал на ключ. Нельзя носить с собой то, что мешает работать. Нельзя думать о теплой женщине когда ты лежишь в точке за четыре километра от цели и ждешь. Нельзя помнить запах волос, когда тебе нужна холодная голова.

Я убивал. Почти убил.

Несколько раз чуть не убил себя вместе с памятью, это тоже факт, который я себе признаю честно. Первый раз в двадцать три, горы, операция пошла не так и три часа я держался на том, что еще не сделал одну вещь.

Не позвонил. Не объяснил. Нельзя умирать не объяснив, это было единственное, что держало крепче страха. Второй раз в тридцать один, другое место, та же история. Тогда я лежал и думал о белом платье с цветами на перроне и о том что она не знает где я и что со мной и это нечестно умирать так чтобы человек не знал даже финала.

Выжил. Оба раза. И не позвонил ни разу. Придурок.

Логика была железной и одновременно трусливой, это я понял только сейчас, здесь, на этом крыльце. Пятнадцать лет я называл это профессиональной необходимостью. Легендой. Безопасностью. Заботой о ней. Не подставлять, не тянуть в эту жизнь, пусть живет спокойно.

Это была трусость.

Просто трусость человека, который не знал как начать разговор и поэтому не начинал его пятнадцать лет. Это больно признавать. Но тайга и дождь и три дня наедине с собой делают с человеком то же что делает хорошая разведка — снимают лишнее и оставляют то что есть.

Дверь бани открылась, я поднял взгляд. Кристина вышла в клубах пара, в той же футболке без штанов, влажная, с распущенными влажными волосами. Волосы вились сильнее чем когда сухие, темные, тяжелые от воды.

Щеки горели, она шла через двор, в сапогах, медленно, расслабленно, так ходят люди которым наконец стало физически хорошо и они на минуту забыли что злятся.

Я встал со ступеньки, сделал шаг навстречу. Не думал, это важно, пятнадцать лет я думал прежде чем действовать. Именно поэтому я потерял эти пятнадцать лет. Она почти подошла к крыльцу когда я сделал второй шаг и взял ее лицо в ладони.

Кристина остановилась.

Удивленно смотрела на меня снизу вверх, с тем мгновенным считыванием ситуации которое у нее всегда было быстрым. Поняла что происходит раньше чем это произошло. В глазах было несколько вещей одновременно.

Я поцеловал ее.

Не осторожно и не вопросительно, а так как целуют когда ждали слишком долго и больше не могут организованно ждать. Она была теплой, влажной от бани, пахла деревом и паром и чем-то своим, давно запомненным.

Держал ее лицо в ладонях и думал что если она сейчас оттолкнет — отпущу. Немедленно отпущу, но пусть будет эта секунда.

Три секунды она не отталкивала. Три секунды — это много. За три секунды человек успевает принять решение, особенно такой человек как она. Она не принимала решения три секунды и потом ответила. Коротко, резко, честно, как она делала все. Руки легли на мои плечи.

Это было больше чем я рассчитывал. Это было больше чем я заслуживал.

Потом секунда, разорвала поцелуй и ее ладонь легла мою щеку. Плоско, точно, со звуком который в вечерней тайге прозвучал неожиданно громко. Пощечина булла весомой и вполне заслуженной, не отступил, просто стоял.

— Это ничего не меняет, — голос хриплый, горячий.

Она смотрела на меня совсем близко, запрокинув голову, с тем выражением лица, которое видел первый раз. Не злость — злость я у нее знал хорошо, это было что-то другое. Злость и что-то под ней, живое, нехорошее для нее самой.

Потом она заговорила.

И вот это было настоящим. Не статьи УК, не детективы вслух, не молчание у окна —это . Она говорила и смотрела мне в лицо и не отводила глаз и каждое слово стояло отдельно и точно как хорошо поставленный удар.

— Ты бросил меня Воронин. Не ушел служить — ты бросил. Ушел и исчез. Три года я ждала звонка и письма как дура. Проверяла телефон каждое и почтовый ящик утро как дура. Писала письма которые уходили в никуда как дура, — голос не сорвался. Это было хуже чем если бы сорвался. — Ты знаешь что самое страшное? Не то что ты не позвонил. То что я не знала — живой ты или нет. Я не знала три года. Ты понимаешь, что это такое — не знать три года?

Я знал. Именно поэтому молчал.

— А потом ты предал, — продолжила она. — Молчание это предательство, Воронин. Не ошибка, не обстоятельства —предательство . Ты выбрал не писать. В какой-то момент ты мог и выбрал не писать. Не говори мне что не мог — я юрист, я умею отличать не мог от не захотел.

Щека горела. Заслуженно горела.

— И теперь ты явился. Через пятнадцать лет. И увез меня, — она выговорила это без иронии, просто как факт. — Я построила жизнь. Понимаешь? Не склеила по кускам, не перетерпела, а построила. Нормальную, хорошую, свою. У меня есть работа которую я люблю, есть люди которые меня ждут, есть мужчина который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу. И ты приехал это разрушать. Потому что трус, Воронин. Ты трус который пятнадцать лет прятался за службой и молчанием а когда я наконец отпустила — испугался что отпустила.

Кристина замолчала, я стоял и слышал каждое слово и знал что она права. Не в части трусости, в этом она была права полностью, без оговорок. Я трус. Это было открытие которое я сделал на этом крыльце, в этот вечер, глядя на нее.

Можно провести пятнадцать лет в разведке, выжить в ситуациях которые не предполагали выживания, держать под собой людей в критические моменты и при этом быть трусом в единственном месте, где это важно.

Это не противоречие. Это просто правда о некоторых людях. О таких как я.

— Кристина…

— Нет, — сказала она. Спокойно, окончательно. — Не сейчас.

Развернулась и пошла в дом ступеням, дверь закрылась за ней без хлопка, я остался на крыльце.

Тайга вокруг жила своей жизнью: шумела, пахла, где-то далеко кричала ночная птица.

Три секунды. Она ответила на три секунды. Щека горела, я не прикасался к ней, пусть горит.

Я любил ее с восемнадцати, с того вечера у Жанкиного окна когда она вытащила из сумки книгу и оказалась человеком с которым можно молчать и это не тягостно. Любил и методично убивал это в себе.

Убивал и не убил. Зато чуть не убил себя дважды. Справедливый итог для трусости.

Встал, зашел в дом, комнате за закрытой дверью было тихо. На столе стояли две кружки — ее, с недопитым чаем, и моя.

Сел за стол, взял ее кружку, выпил холодный чай и думал о том, что она права во всем. Абсолютно во всем. И о том, что три секунды были честными, честнее чем все что она говорила после.

Три секунды это не ничего. Это именно столько сколько нужно чтобы знать.

Знать, для того чтобы все исправить.