Глава 27.1. Аля

В тот момент, когда звонит мамин мобильный, мы с ней смотрим до отвращения банальный сериал, в котором главная героиня, на волне глупейшего приступа гордости, в течение двадцати лет скрывала от возлюбленного, что её ребёнок от него. А потом, когда возлюбленный узнал правду, они, обнявшись, рыдали над своими сломанными судьбами и растраченными попусту жизнями. К слову сказать, все эти годы он был уверен, что ребёнок рождён от его брата. А какой бы мужик считал иначе, если бы женщина прямым текстом заявила, глядя в глаза, что не он создатель родившегося сокровища? Мне бы их проблемы. Я как раз собираюсь озвучить, что думаю об умственных способностях героини, когда из соседней комнаты начинает раздаваться популярная мелодия, заменяющая звонок телефона.

– Добрый день, Николай Николаевич, – улыбается мама, поднеся телефон к уху. Родители обожают хирурга, спасшего мне жизнь, увы, того же нельзя сказать про его сына. Имя «Олег» считается запретным в доме родителей, где я прохожу реабилитацию и восстанавливаюсь. – Конечно, могу говорить. Да, у нас всё хорошо. Утром Аля сама ходила в магазин. – Мама подмигивает мне. – Да, всё правильно, – улыбается ещё шире. – Как у вас дела? – Вдруг резко становится серьёзной. – Мы же договорились с вами, – отвечает с укором в голосе. Потом смотрит на меня. – Я сейчас. – Выходит из комнаты.

Мама никогда не скрывает, о чём говорит с Николаем Николаевичем. Часто мы втроём общаемся по громкой связи, обсуждая детали лечения, успехи и временные неудачи. Что-то пошло не так? Да нет, я чувствую себя прекрасно, с каждым днём всё лучше. Выздоровление происходит именно так, как предсказывал Баль-старший. Прогресс очевиден. Значит, моя операция тут ни при чём. Кроме плохих новостей о здоровье дочери, лишь одна тема может испортить маме настроение при разговоре с Николаем Николаевичем. Они обсуждают Олега. Почему Николай не позвонил мне? Какую информацию мать пытается скрыть? Нехорошие предчувствия ускоряют биение сердца. Убавив звук телевизора, я, хватаясь за мебель и стены, на цыпочках подбираюсь к двери и замираю, прислушиваясь.

– Мне очень жаль вашего сына и ещё больше вас, но поймите, подобные новости не пойдут на пользу Але, – медленно произносит мама, понизив голос. – Понимаю, вы в отчаянии, но я думаю, что в ближайшее время Але не следует знать про… случившееся. Пожалуйста, не настаивайте.

Очередной удар в груди отзывается болью. Последнее, что я слышала об Олеге, заключалось о том, что его выписали из больницы и он отдыхает в доме родителей, приходя в себя после интенсивного лечения, которое должно было «выбить» из его больной головы мысли о суициде. Но, судя по маминым репликам, что-то пошло не так.

– Нет, это вы меня простите, – между тем продолжает говорить она. – До свидания.

– Что случилось? – Я распахиваю дверь и вижу, как мама прижимает телефон к груди. Выглядит испуганно, будто узнала что-то страшное.

– Ничего, – она нервно разводит руками и быстро уходит на кухню.

Я, схватив трость, не отстаю. Несколько минут молча наблюдаю, как она вдруг кидается оттирать металлической губкой до блеска вычищенную кастрюлю.

– Мама, что случилось с Олегом? Почему Николай Николаевич не позвонил мне?

– Что с ним может ещё случиться? – оживляется она. – Лечит голову.

– Мама, если я позвоню сама, то Николай и Инна скажут, что с ним всё хорошо, как делают это последние месяцы, да? Отшутятся. Что вы от меня скрываете?

– Мы же договорились, что пока не поправишься, не будешь спрашивать о нём.

– Не было такого. Это ты поставила условие. И как я вижу, подговорила наших общих знакомых, которые в последнее время все как один ничего о нём не знают. – Устав стоять, я присаживаюсь за кухонный стол.

– Он сумасшедший. Больше о нём нечего знать, – резко возражает мама.

– Это мы ещё посмотрим.

Опираясь о стены и трость, я, борясь с усталостью, довольно резво ковыляю к себе в комнату, которую перенесли на первый этаж, чтобы мне было удобнее. Вызываю такси на ближайшее время и принимаюсь собираться.

Ещё до аварии мы сильно сблизились с Инной Викторовной, что, если вдуматься, вовсе не удивительно, ведь у нас одна общая цель – помочь важнейшему мужчине в наших жизнях, приходящемуся ей сыном, а мне – любимым человеком. После аварии мы созваниваемся не реже двух раз в неделю, обсуждая моё лечение и возвращение в город. Я не подвергала слова свекрови сомнениям, принимала за правду всю полученную от неё информацию о физическом и психическом здоровье Олега. Сегодня утром довольно бодрым голосом Инна Викторовна заверила, что состояние её сына не меняется. Я подозревала, что ему плохо и одиноко, но также понимала, что помимо поддержки родных, Олег нуждается в квалифицированной помощи профессионалов, отвергая которую чуть не разрушил себя, меня. Нашу семью. Я ждала, когда смогу приехать и обнять его, хотя бы позвонить и пожаловаться, как мне больно и трудно лечиться. А ещё рассказать, что прикосновения его ледяных рук мне снятся по ночам, вместе с его запахом, напоминающим высушенную на солнце траву, одновременно душистую и свежую. Аромат его кожи давно ассоциируется с домом, надёжностью и безопасностью.

– Аля, ему сейчас не до тебя! – заходит ко мне мама.

– Разберёмся.

– Доченька, ну зачем ты это делаешь? Пойми, никто не ждёт от тебя милосердия. Все наши родственники и друзья рады, что вы расстались.

– Мы не расстались. Я не искала встреч только потому, что родители Олега сказали: он пока меня не узнает. Он тяжело перенёс угрозу моей жизни, но я никогда не говорила, что отказываюсь от него. А после того, что узнала недавно… тем более. Его никогда никто не поймёт так, как я.

– Аля, что скажут люди?!

– Мне плевать на людей. И на тётю Любу, и на дядю Серёжу. Плевать, что Ирка в прошлом месяце удачно вышла замуж и Ленка собирается в следующем. Ты ведь не просто так постоянно рассказываешь о череде непрерывных свадеб? Пойми, я его никогда не оставлю, мама.

За окном сигналит машина, будем надеяться, такси. Наличных у меня, правда, нет, надеюсь, родители Олега расплатятся. В крайнем случае, сделаем крюк до банкомата. Глубоко вдохнув и выдохнув, я, наконец, чувствую разрывающие сердце, переполняющие чувства и эмоции, смешавшиеся воедино, превратившись в жгучее нетерпение, от которого дрожат руки. Время нашей встречи пришло. И неважно, готовы мы к ней или нет. Олег всегда говорил, что я должна жить так, как хочу, и с ним поступать в соответствии со своими желаниями. Так я и собираюсь сделать.

– Тебе мало, что он тебя едва не сделал инвалидом? – кричит вслед мама.

– Не обижайся на меня, но так будет правильно.

– Аля, он сумасшедший. Он загонит тебя в могилу.

– Я люблю его, мама, – улыбаюсь и выхожу из дома, прикрывая за собой входную дверь.

Водитель оказывается предупредительным молодым мужчиной: как только я ступаю на улицу, он выскакивает из машины и помогает дойти до пассажирского сиденья, а потом удобно устроиться. Я всё ещё передвигаюсь очень медленно, да и не привыкла к трости.

Преодолев половину расстояния до города, набираю номер свекрови. Трубку берут не сразу, мне даже приходится повторить вызов.

– Привет, Алечка, – голос звучит устало. – Как ты?

– Инна Викторовна, здравствуйте. Спасибо, стараниями Николая Николаевича с каждым днём всё лучше. Вы дома сейчас?

– Да, дома.

– Через полтора часа я буду у вас. Заплатите за такси?

– У нас? – волнуется она. – Как же так… Тебе не следовало пока предпринимать столь дальние поездки.

– Но дело уже сделано. До родителей ехать дальше, чем до вас. Ждите.

Я умышленно не задаю интересующий вопрос по телефону. Но как только оказываюсь в доме Балей, выпаливаю его на одном дыхании:

– Олег жив?

– Жив, – кивает Инна Викторовна.

Выглядит она неважно, что можно отнести на счёт отсутствия макияжа, если бы сам факт, что всегда ухоженная свекровь отказалась от косметики на лице, не настораживал столь сильно. Тёмные круги под глазами говорят о бессонных ночах, а в самих глазах таится столько безнадёжности, что хочется взять её за плечи и хорошенько встряхнуть. Разумеется, я могу себе позволить только обнять женщину, за пару месяцев постаревшую на десяток лет.

– Мы считали, ему действительно стало лучше, забрали домой, Игорь уменьшил дозировку лекарств, – судя по интонациям, Инна Викторовна старается оправдаться. – Казалось, Олег становится самим собой. Стал соглашаться, что не виновен в твоей смерти.

– Подождите. В чём он считает себя виновным? – довольно грубо перебиваю.

Инна Викторовна проходит по гостиной, проводя рукой по кожаному дивану, словно стирая воображаемую пыль.

– Эта мысль оказалась пиком его безумия. Он до мозга костей пропитан уверенностью, что тебя больше нет и что именно он причина почему.

– Но ведь я жива! Почему вы раньше не сказали? Я бы могла приехать ещё месяц назад. Чёрт с ним, с креслом-каталкой, придумали бы, как перевезти меня. – всплёскиваю я руками.

Так вот почему Олегу не становится лучше. Он убеждён, что поступил со мной, как с Алиной, не может пережить, что меня больше нет.

– Игорь не знает, как Олег отреагирует на твоё появление. Мы хотели, чтобы он вспомнил то, что случилось на самом деле, чтобы сам дошёл до понимания того, что всё хорошо. Только после этого планировали устроить вашу встречу.

– Игорь считает, что Олегу станет совсем плохо, если он меня увидит? Олег может подумать, что перед ним призрак? Как в фильме ужасов?

– Не знаю. – Она наконец заканчивает «чистить» диван и присаживается на него, оказавшись тем самым ниже меня. – Аля, ты садись, что стоишь с тростью, тяжело, наверное.

И правда, я давно уже чувствую нытьё поясницы. Дохожу до дивана и опускаюсь на подушки рядом с собеседницей.

– Если вы считаете, что нам не стоит пока видеться, зачем тогда Николай Николаевич звонил маме сегодня?

Инна Викторовна тяжело вздыхает, трёт покрасневшие глаза.

– Вчера вечером мы едва успели снять его с крыши. Он на протяжении последней пары недель обманывал всех, имитируя выздоровление. Я всегда говорила, что Олег очень умный мальчик. Он быстро понял, как ему стоит себя вести, чтобы в нашем понимании соответствовать «здоровому» человеку. Его игра была безупречной, он обманул всех. А сам тем временем стремился найти способ покончить с собой. Аля, Игорь снова помещает его в больницу, говорит, что теперь надолго. Игорь не верит, что Олегу когда-нибудь станет лучше. Единственная возможность продлить ему жизнь – непрерывно следить и контролировать каждый шаг. Дома подобный уход обеспечить невозможно. Да и разве жизнь это. Ни нам, ни ему.

– Но ведь вы сами сказали, что никто не знает, как Олег отреагирует на моё появление. Возможно, ему станет лучше. Если ваш план провалился, давайте последуем запасному. Отвезите меня к нему, пока Олега снова не превратили в безвольный овощ и он ещё способен думать.

Убедить Николая Николаевича в целесообразности нашей встречи с Олегом оказывается ещё проще, чем Инну Викторовну. Чувствуется, что они невероятно устали за последнее время, сказывается возраст. Втроём мы половину ночи тратим на обсуждение предстоящей встречи, строим догадки, надеясь на лучшее, проще говоря, мечтаем. Хочется действовать. Ни у кого из нас не осталось сил ждать очередного проявления феноменального ума Олега в плане найти способ сбежать из больницы и отправиться искать меня на том свете.

Встречу назначают на следующий день. Я категорически отказываюсь слушать советы Игоря, решив, что лучше буду прислушиваться к себе, своему внутреннему голосу и интуиции. Цель – вытащить мужа из выдуманного им мира, в котором вместо меня властвует чувство вины, толкающее его к безрассудству.

* * *

Тяжёлые двери клиники для нас распахиваются ранним утром. Неудивительно, что ни мне, ни родителям Олега этой ночью поспать не удалось. Когда в шесть утра я вышла из выделенной мне для ночлега комнаты, оказалось, что Инна Викторовна уже печёт блинчики. «Мне нужно было чем-то заняться», – смутившись, начала она оправдывать своё занятие.

Как выясняется, нескольких визитов в психиатрическую больницу вполне хватает для того, чтобы почувствовать здесь себя, образно выражаясь, как дома. Не оставляет мысль, что я прекрасно знаю это место, часто здесь бывала раньше. Радости, разумеется, не ощущаю. Скорее уныние и апатию, нехватку воздуха. Атмосфера угнетает, что-то незримое давит сверху на голову и плечи. Психиатрическая больница похожа на источник безысходности. Однажды придя сюда с проблемой, ты навсегда привязываешься к этому месту и уже под ярлыком «сумасшедший» весь остаток жизни вынужден возвращаться снова и снова. Отсюда не выходят здоровыми – лишь в состоянии ремиссии. По крайней мере, пациенты, подобные Олегу. Нет, я не ненавижу эту клинику, понимая, что очень часто буду бывать в таких заведениях с Олегом. Иначе не получится. Да и не нужно иначе.

Тем не менее хочется ссутулиться, склонить голову и сжаться в комок. Шагая по длинному коридору первого этажа, я думаю о том, что, возможно, больница такого плана и должна походить на тюрьму. Не будь здесь решёток, пациенты пробовали бы сбегать через окна. Олег первым бы побежал.

В кабинете Игоря, за чашкой кофе приходится переждать, пока Олег позавтракает, и его выведут подышать свежим воздухом. Никто из нас понятия не имеет, как он отреагирует на моё появление. Игорь не смог дать ни единой гарантии. Скажу больше: он опасался, что Олег, не соображая, что делает, может наброситься на меня. Несмотря на страх перед своим мужчиной, который делит мысли с захватившими его голову демонами, я отказываюсь от провожатых, посчитав, что, если Олег увидит меня в окружении родителей или медперсонала, которым не доверяет, посчитает, что я – это не я, а какая-нибудь переодетая женщина. Тогда все старания окажутся напрасными.

Медбрат, снабдив Олега сигаретами, отходит на некоторое расстояние, чтобы не мешать. Вокруг в радиусе пятидесяти метров ни единого человека. Глубоко вдыхая прохладный воздух, я медленно иду по направлению к своему бедному, лишённому надежды мужу, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть. Дорожки на территории больницы оказываются недавно асфальтированными и расчищенными от грязного снега, что крайне облегчает мои передвижения. Родители Олега и Игорь наблюдают из окна на втором этаже, санитары дежурят у выхода из здания, как говорится, на низком старте, готовые в любой момент сорваться с места и спасти меня от Олега в приступе безумия.

Он на меня не смотрит. Погружён в себя, изредка шевелит губами, как будто с кем-то общаясь. Курит, крепко затягиваясь, часто подносит сигарету к губам, выпуская густой дым из лёгких. «Когда выберемся отсюда, нужно будет заставить его бросить курить», – решаю я, улыбнувшись. Мысли о будущем бодрят. Посчитав их хорошим знаком, я сосредоточиваюсь и подхожу совсем близко.

Боже, я могу коснуться его при желании. Олег же не проявляет ни малейшего интереса к тому, что зону его комфорта нарушил посторонний человек, – наоборот, опустил ресницы, показывая, как сильно ему безразлично происходящее вокруг. Некоторое время я, прислушиваясь к ощущениям, рассматриваю его ссутуленные плечи, покрасневшие от холода щёки и длинные пальцы с грязными, поломанными ногтями, крепко держащие сигарету. Обут Олег в летние тряпочные кеды на тонкой подошве, причём не зашнурованные. Поджимает промокшие и, вероятно, замёрзшие ноги. Его голову согревает натянутая на лоб чёрная вязаная шапка, из-под которой торчат безобразно отросшие за эти месяцы светлые волосы. Выглядит он несвежим, даже замызганным. Расстёгнутая наполовину куртка и пижамные штаны завершают образ просящего милостыню, опустившегося на самое дно социальной ямы бездомного. Щетина торчит пучками, а на шее выступила аллергия, возможно, от лекарств. Хотя Олег и уверен, что меня больше нет, из нас двоих скорее он походит на поднятый из могилы труп. Тем не менее развернуться и убежать не хочется. Скорее забрать его отсюда, хорошенько отмыть и накормить.

Очевидно, что он не способен пережить мою смерть. Хочется погладить его, рука дёргается, но я перебарываю порыв, решив, что в данный момент это лишнее.

Подавившись дымом, Олег кашляет несколько секунд, затем, сплюнув на землю, вновь погружается в себя.

– Привет, – тихо говорю ему, – я хотела попросить у тебя сигарету. – И широко улыбаюсь, не в силах сдержать слёзы, вспоминая наше знакомство.

Тогда, на балконе Катиной квартиры, Олег показался мне странным, пугающим и непонятным. Но невероятно притягательным и сексуальным. С тех пор прошло около трёх лет, навсегда изменивших моё отношение к себе, своей жизни и к нему. Сердце сжимают тиски любви и нежности. Мой хороший, болеющий, раздавленный жизнью и обстоятельствами. Возомнивший себя способным вершить судьбы, но сломавшийся под гнётом последствий принятых решений.

Он вздрагивает, выронив сигарету в снег, поднимает ошарашенный взгляд. Несколько раз моргает, рассматривая меня снизу вверх и широко улыбаясь. В его глазах столько радости и обожания, что моё сердце пропускает удар, а затем разгоняется так, словно я бегу марафон. Руки снова тянутся к нему. Если бы Олег позвал, я бы упала в его объятия, разрыдавшись. Но он лишь продолжает смотреть и улыбаться.

– Ты же не куришь, – шепчет и двигается, предлагая присесть на нагретое им место. Я тут же принимаю приглашение.

Олег жадно рассматривает моё лицо, не делая ни единой попытки дотронуться. Склоняет голову влево, потом вправо. Он любуется и восторгается так, словно перед ним неведомая диковинка. Даже дыхание задерживает, – я определяю по долгому отсутствию пара изо рта – в благоговении сжимает ладони. Кажется, он думает, что перед ним ангел.

– Прости меня, Алечка, – говорит, поджимая губы. Озарённое радостью лицо грустнеет, счастье уходит, уступая место тяжёлым мыслям.

– Милый. – Я дотрагиваюсь до его щеки, и он трётся о мою ладонь, прикрывая глаза от удовольствия.

– Если бы я только мог повернуть время вспять. Может, хотя бы сегодня ты меня поцелуешь? – шепчет.

– Конечно.

Я приближаюсь и касаюсь его губ своими. Сначала осторожно, затем увереннее, в следующую секунду он приоткрывает рот, и я целую сначала его верхнюю губу, затем нижнюю, не обращая внимания на тошнотворный привкус никотина. Так надо сделать, я чувствую.

Мы целуемся несколько минут. Вовсе не так, как делают это истосковавшиеся любовники, скорее, как необходимые друг другу люди. Он ласкает мои губы трепетно и нежно, прикосновения его пальцев к моим шее и голове невесомые, словно Олег боится, что действуй он хотя бы каплю настойчивее, я исчезну. Он будто не верит, что сможет дотронуться до меня по-настоящему, словно я прозрачная. Но я-то знаю, что мы оба живы. Я вцепляюсь в его плечи, не позволяя отстраниться, затем просовываю руку за шиворот, поглаживая его шею и лопатки. Доказывая, что я тёплая и самая что ни на есть реальная. Спустя несколько минут он сам начинает понимать это. Отстраняется и смотрит совсем иначе, как за минуту до поцелуя. Прищуривается, анализируя происходящее. Мысленный процесс даётся ему с трудом, лоб и переносица покрываются мимическими морщинами.

– Олег, это я, Аля, – пытаюсь помочь ему.

Он отрицательно качает головой.

– Не может быть.

– Ты бы никогда не причинил мне вред. Милый, ты всё перепутал. Твой папа сделал операцию, я здорова. И ещё… теперь верю в твоё раскаяние относительно Алины. Отчасти даже понимаю. Я много думала, взвешивала, писала свои изложения. Такие же, как в твоих дневниках. Перечитывала, вспоминала каждый наш день, каждое твоё слово. И всё поняла. Ты сполна расплатился за ошибку. Хватит с тебя уже.

– Раскаяние относительно Алины? – поражённо переспрашивает он. – Но как? Я же помню, я же видел, как ты… а я…

– Олег, но я жива.

Он смотрит вытаращенными, испуганными глазами, а рот безмолвно открывается и закрывается. Снимает шапку и ерошит волосы, больно потянув за кончики. Выражение серых глаз отражает внутреннюю борьбу. Я вижу то безумный блеск, словно там, за радужками пляшут тени невидимых существ, как он сам всегда говорит, его «бесов», то осмысленный и серьёзный взгляд, который так хорошо знаю.

– Но тогда… – мямлит он, хватая меня за руку, – всё, что я думал, все мои мысли и воспоминания… они не мои. Аля, ты жива! – восклицает, словно сообщая мне эту новость.

Я быстро киваю и улыбаюсь, следя за эмоциями, отражающимися на любимом лице: радость, понимание, шок, недоверие, гнев.

– Милый, ты болен, – мягко говорю я, – тебе нужна помощь.

– Мне нужна ты, – взмаливается он.

Утыкается мне в колени, прося ласки, и я кладу обе руки ему на голову, глажу и зачем-то дую, словно минус пятнадцати по Цельсию не хватает, чтобы остыть. Просто так надо, я чувствую.

– Аля, у меня болит голова. Так сильно болит. Всё перемешалось. Мне очень больно.

– Потерпи, – шепчу я, продолжая гладить и одновременно кивая санитарам, что пора.

Как только к нам приближается персонал больницы, Олег вскакивает на ноги, начинает возмущаться и сопротивляться. Он боится снова оказаться в одиночестве, ему требуется моё присутствие как физическое доказательство того, что беда, которая убивала его последние недели, ненастоящая.

Ему на самом деле плохо. Лицо и тело горят, температура поднялась на два градуса. Моральная, психологическая боль каким-то образом переросла в физическую. Словно внутри кипит борьба реальности с безумными идеями, вызванными болезнью. Мы оба балансируем над ямой, обителью его демонов, не желающих, чтобы он снова поверил в возможность счастья. Но я жива. И все порождённые недугом аргументы разбиваются об этот факт вдребезги. Я рядом всё то время, что требуется. Держу его за руку, шепчу бессмысленные слова.

А на следующий день он просыпается, и мы с его родителями читаем в серых глазах острое желание жить.