Глава 14

В Зимний нас провели через тот же служебный вход, что и в прошлые разы, и в этом было что-то успокаивающее. Парадные подъезды в день государственного визита были вотчиной гвардии, протокола и журналистов. Нам, мастерам, был отведён вход для своих — и это, в сущности, точнее обозначало наше положение в иерархии: не гости, но и не прислуга. Что-то среднее.

Климов лично встретил нас у проходной.

— Доброе утро, господа, — он указал в сторону коридора. — Прошу за мной. Времени достаточно, мы успеем всё разобрать.

Мы шли по узким служебным коридорам мимо лакеев с серебряными подносами и охранников, которые уступали дорогу, едва завидев Климова.

Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшой приёмной перед кабинетом министра двора. Только сейчас здесь нас ждал не Баранов, а другой человек.

Это был высокий старик с седыми бакенбардами в мундире старого образца, и с орденом Святого Владимира на груди. Лицо у него было суховатое, но при этом располагающее. Я моментально определил профессию — это был придворный церемониймейстер.

— Иван Ильич Архипов, церемониймейстер высочайшего двора, — представил его Климов. — Господин Архипов проведёт для вас инструктаж перед встречей с императором Поднебесной.

Архипов кивнул.

— Господа, — произнёс он. — Прошу садиться. У нас всего час с четвертью, и за это время я постараюсь объяснить всё, через что вам предстоит пройти. Прошу слушать внимательно. Повторять не буду — времени, увы, нет.

Мы с отцом сели на предложенные места. Архипов остался стоять.

— Первое, что вы должны сделать — поклониться при входе. Один поклон, ровно тридцать градусов. Не глубже. Подчёркиваю — не глубже. Вы подданные государя Всероссийского, не подданные императора Поднебесной. Глубокий поклон — это нарушение протокола: получится, что Россия признаёт превосходство Поднебесной. Подобного допустить нельзя. Тридцать градусов — это вежливость, а не подчинение. Запомнили?

— Да, — отозвался отец.

Я молча кивнул.

— Расстояние от вас до его императорского величества — три шага. Не два, не четыре. Три. Подойдёте ближе — нарушите дистанцию. Дальше — будет выглядеть так, словно вы боитесь. Ни то ни другое неприемлемо.

— Понятно, — сказал отец.

— Теперь взгляд. — Архипов сделал паузу. — Это, господа, тонкость, на которой сыпятся все новички. В Поднебесной прямой взгляд в глаза императора считается вызовом, а вызов императору карается смертью. Понятно, что вас никто не казнит, но неприятный осадок останется. Поэтому смотрите не в глаза, а на переносицу или на ухо. Издалека это выглядит как прямой взгляд, вблизи же считается как почтительный.

Я мысленно прикинул и кивнул. Старый трюк, в общем — но действительно работает.

— Говорите только после того, как к вам обратятся через переводчика. Не пытайтесь начинать первыми, даже если возникнет пауза. Пауза в восточном протоколе — не пустота, это часть разговора. Если вам задан вопрос, отвечайте коротко, не больше двух-трёх фраз за раз, чтобы переводчик успел донести информацию.

— А обращение? — спросил я.

— «Ваше императорское величество». Дальше не ваша забота — переводчик подберёт нужную форму на китайском, там есть тонкости, в которые вам погружаться не стоит. Просто говорите «ваше императорское величество» и говорите по существу.

Архипов шагнул к окну, посмотрел в него, словно проверяя, по-прежнему ли там находилась Дворцовая площадь, и обернулся.

— Если вдруг его императорское величество вручит вам подарок или документ, принимайте его двумя руками, обеими ладонями снизу. Ни в коем случае не одной рукой! Двумя руками целиком, как принимают чашу с водой. После этого — поклон, тот же тридцатиградусный. Подарок вы не открываете на месте, если не последует прямого приглашения открыть. Переданный вам предмет нужно отдать в руки сопровождающего вас лица. В вашем случае — секретарю министра двора Климову. Он всё время будет рядом с вами.

Климов коротко кивнул.

— Теперь о том, чего категорически не стоит делать, — продолжил Архипов. — Первое и главное — не дотрагиваться до его императорского величества ни при каких обстоятельствах.

— А если он подаст руку? — уточнил отец.

Архипов внимательно посмотрел на него.

— Маловероятно. Но в таком случае осторожно коснитесь пальцами. Никаких рукопожатий по-европейски. Дворцовый протокол Поднебесной этого не предполагает.

— Понял. Благодарю.

— И второе. Из зала нужно выходить строго спиной к двери. Точнее — лицом к императору и спиной к двери, отступая. До определённой линии — её обозначу позже, на месте. От этой линии можно развернуться и идти, как обычно. Поворачиваться спиной к императору, находясь рядом с ним, недопустимо.

Я мысленно усмехнулся. Что ж, об этом, полагаю, знал и отец.

— В разговоре не упоминайте политику, военных, торговые соглашения, императорскую семью в России и в Поднебесной — кроме как в самой общей и почтительной форме. Не сравнивайте Россию и Поднебесную ни по одному пункту, даже в пользу Поднебесной. Не оценивайте украшения и одеяния членов китайской делегации. Отвечайте на вопросы, говорите о ремесле, о своей работе, о мастерстве. Это безопасная тема.

— Принято, — сказал я.

Архипов помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё это время.

— И ещё, господа. Не нервничайте. Его императорское величество — человек воспитанный и цивилизованный. Он прекрасно понимает, что для вас этот визит крайне волнителен. Если допустите мелкую неточность — он сделает вид, что не заметил. Если вдруг всё же ошибётесь, не акцентируйте на ошибке внимание и продолжайте. Главное — спокойствие.

В дверь негромко постучали, затем вошёл невысокий мужчина в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Аккуратная стрижка, чисто выбритое лицо, тонкие очки в стальной оправе. Лицо у него было определённо азиатских черт — но в выражении и в осанке читался петербуржец, причём петербуржец потомственный.

— Господа, это господин Сюй, профессор-востоковед Императорского университета, — представил его Климов. — Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. И это наш лучший переводчик.

Сюй коротко склонил голову.

— Господа, рад знакомству.

Голос у Сюя был ровный, без акцента. Я с первой секунды понял: с этим человеком будет надёжно. У него было лицо учителя, привыкшего объяснять сложное простыми словами и не теряющего терпения, если ученик не сразу понимает материал.

— Господин Сюй, — сказал я. — Полагаюсь на вас.

— Это моя работа, — отозвался Сюй. — Если возникнет затруднение — я переведу с запасом, без буквальности. Если фраза покажется мне рискованной — я её смягчу. Если, наоборот, ваша мысль покажется мне слишком скромной — я её усилю. В рамках сохранения смысла, разумеется. Ничего своего я не добавляю.

— Договорились.

Климов посмотрел на часы.

— Господа. Без четверти одиннадцать. Пора.

* * *

В знаменитом Малахитовом кабинете было холодно.

Тонны зелёного уральского малахита, по которым плавали свинцово-чёрные жилы, поглощали свет и возвращали его глухим, плотным отражением. Я бывал здесь раньше по работе и всегда восхищался красотой уральского камня.

Двойные двери раскрыли два камер-юнкера в парадной форме. По углам зала стояла дворцовая гвардия — четверо, по двое на сторону, неподвижные, как изваяния.

Мы медленно вошли и поклонились — все одновременно, выдерживая рекомендованный угол в тридцать градусов.

У дальней стены на двух креслах с высокими спинками сидел император Поднебесной и его наследник. Справа от императора — двое сановников в традиционных тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами, обозначавшими ранг. Слева стоял седой человек в халате, который, как я предположил, был китайским церемониймейстером: выражение лица у него было точно такое же, как у Архипова.

Сюй сделал шаг вперёд и произнёс что-то по-китайски. Затем повернулся к нам.

— Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь представить его императорскому величеству — Василия Фридриховича Фаберже, Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени, главу Дома Фаберже, и Александра Васильевича Фаберже, Грандмастера восьмого ранга, наследника Дома и одного из создателей «Жемчужины мудрости».

Император слегка наклонил голову. Я смотрел в его переносицу, как и было велено, и потому видел всё лицо целиком. Лицо у него было гладким, скуластым, почти без следов возраста. Кожа — желтоватого тонкого оттенка, тонкая, как пергамент. Брови — почти чёрные, без седины. Губы — тонкие, спокойные.

Во взгляде этого человека чувствовалась сила. Не магическая в нашем понимании — артефакторской вязи на императоре было ровно столько, сколько положено по статусу, и не сверх того. Кольцо тёмного нефрита на безымянном пальце правой руки — артефакт мощный, но не вызывающий. А сила в нём была другая. Какое-то природное спокойствие, словно перед тобой не человек, а горная порода.

Я уже встречал такое. У старых императоров России, у собственного отца — Густава Фаберже — в его последние годы, когда он перестал суетиться и просто жил. Это сила тех, кто знает, кто он, без необходимости что-либо доказывать.

Император заговорил.

Голос у него был тихий. Я даже подумал сначала, что это шёпот — но потом понял, что малахитовые стены просто гасили звук, и тихая речь императора достигала нас именно так, как и было задумано: не громко, но отчётливо.

Сюй выслушал и перевёл.

— Его императорское величество приветствует мастеров Дома Фаберже. Его императорское величество долго рассматривал «Жемчужину мудрости», поднесённую в дар от государя Всероссийского. Его императорское величество находит, что в этой работе техника соединена со смыслом таким образом, какой встречается редко в нынешние времена. Его императорское величество желает узнать, откуда пришёл замысел.

Отец сделал короткий поклон головой и заговорил, стараясь не показывать волнения. За тридцать лет работы он привык к высокородным заказчикам, но всё же здесь был иной уровень.

— Ваше императорское величество, замысел пришёл моему сыну от созерцания воды. Жемчуг — единственная драгоценность, рождаемая живым существом. Он рождается в ракушке за десятилетия — медленно, слой за слоем. Так же, как мудрость рождается в человеке. Дом Фаберже посчитал, что эта связь — жемчуга и мудрости — должна стать сердцем работы, преподнесённой человеку, который управляет древним государством.

Сюй перевёл, и я с уважением отметил, что в его речи фразы были длиннее наших. Восточный язык требует больше слов на ту же мысль — а может, Сюй добавлял от себя больше витиеватых фраз.

Император слушал. Потом сказал ещё несколько слов.

— Его императорское величество спрашивает, — перевёл Сюй, — кто из мастеров Дома Фаберже задумывал композицию.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Композицию задумал мой сын Александр. Художественное воплощение осуществила моя супруга. Над обработкой металлов и закрепкой камней трудился целый штат мастеров. Артефактный контур и ключевая закрепка центральной жемчужины — мои.

Сюй перевёл. Император посмотрел на меня — и я ощутил это, даже отведя взгляд.

Заговорил он негромко и обратился, явно ко мне. Сюй перевёл:

— Александр Васильевич, его императорское величество спрашивает: как молодой мастер дошёл до мысли, что жемчуг должен подсказать композицию сам, а не быть подчинён ей.

Я выпрямился чуть сильнее. Архипов учил отвечать коротко — я и ответил коротко.

— Ваше императорское величество, жемчуг сам выбирает свою форму, потому что он живой. Мастер, который хочет с ним работать, должен сначала слушать его, а потом уже выбирать оправу. Не наоборот.

Сюй перевёл, и я успел заметить, как у одного из сановников справа дрогнула щека — то ли удивление, то ли одобрение. Сам император долго молчал. Потом сделал короткий жест левой рукой.

К столу подошёл сановник, и в руках у него был длинный лаковый футляр — тёмно-красный, с золотыми углами. Он поставил футляр на низкий столик перед креслом императора и отступил.

Император заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает выразить признательность мастерам Дома Фаберже за их труд и просит принять этот дар.

Сановник снял крышку.

На тёмно-красном шёлке лежали две фигурки не больше ладони каждая. Древние — я понял это сразу, по тому особому матовому, чуть желтоватому оттенку, который старый нефрит приобретает за столетия и которого ни одной современной обработкой не добьёшься.

Первая фигурка изображала карпа в прыжке. Тело — гладкое, плавники — резные, чешуя — едва намеченные штрихи. Без без лишних деталей, но как же живо и красиво было передано движение! Резчик знал, где остановиться.

Вторая композиция изображала две человеческие фигурки. Старый учитель в длинном одеянии, сидящий на низкой скамье, а перед ним — ученик, протянувший обе руки и принимающий из рук учителя свиток. Лица у обоих почти не имели черт, только лёгкие намёки. Но в позе старика читалась спокойная щедрость, в позе ученика — благодарность.

Сюй, наклонившись чуть в нашу сторону, негромко сказал по-русски:

— Эпоха Сун. Около тысячи лет. Из личной коллекции его императорского величества.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то ровно опустилось — словно поставили на место камень, который долго подбирали.

Карп, прыгающий через волну, — это символ упорства мастера. Учитель и ученик — символ преемственности ремесла, передачи знания сквозь поколения.

Император понял нас. Он не просто подарил подарок. Он прочитал нашу семью насквозь — за пятнадцать минут разговора. И ответил идеально.

Отец поклонился, я следом. Он принял футляр двумя руками — обеими ладонями снизу, как учил Архипов. Передал в руки Климову, который уже стоял рядом наготове. Климов молча принял дар и отступил.

— Ваше императорское величество, — произнёс отец, и я услышал в его голосе волнение. — Мы безмерно тронуты вашим даром. Дом Фаберже сохранит его как одну из главных семейных реликвий.

Сюй перевёл. Император чуть улыбнулся — тем же едва заметным движением уголка рта, что и вчера на платформе.

И жестом пригласил нас перейти к выставке.

— А теперь его императорское величество желает посетить выставку, — сказал Сюй.

* * *

В анфиладе нас уже ждали Осипов и Ковалёв. Оба коротко поклонились императору, оба обменялись с нами быстрыми взглядами и кивками.

Делегация прошла в первый зал выставки. Шапка Мономаха занимала почётное место в центральной витрине, под направленным боковым светом — именно так, как настоял отец на прошлой неделе. Орнамент на пластинах теперь играл объёмом, тени мягко ложились на старое золото, и шапка дышала.

Ковалёв заговорил первым — как старший по званию.

— Ваше императорское величество. Перед вами — Шапка Мономаха. Это венец, которым венчались на царство великие князья Московские и государи Всероссийские в течение четырёхсот лет, с конца пятнадцатого до начала восемнадцатого века…

Сюй перевёл. Император подошёл к витрине почти вплотную, наклонился и долго рассматривал орнамент пластин с расстояния в ладонь. Зрение у него было хорошее — это я заметил сразу: ни очков, ни прищура. В его возрасте — большая редкость.

Через минуту он что-то спросил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество спрашивает: правда ли, что шапка содержит артефактный контур?

— Так точно, ваше императорское величество, — ответил Ковалёв. — Контур закладывался при изготовлении и обновлялся при каждом венчании на царство.

Император кивнул.

— В Поднебесной, — перевёл Сюй следующую его фразу, — существует похожая традиция. Императорская печать передаётся от династии к династии. Её сила тоже растёт от века к веку.

Император кивнул ещё раз, и мы перешли дальше.

Теперь перед нами были Большая и Малая императорские короны. О них рассказывал Осипов — это была его территория. Бриллианты, рубины, жемчуг, шпинель в Большой короне, изящная Малая работы Зефтигена. Император слушал не перебивая. Один раз остановился у Малой короны, тихо сказал что-то наследнику, и наследник — впервые за всё это время — ответил отцу так же тихо.

Потом мы перешли к диадемам. Владимирская тиара Болина привлекла особое внимание императора. Он стоял перед ней дольше, чем перед остальными вещами, и долго что-то говорил тому из сановников, что стоял справа. Сюй, на этот раз шёпотом, сказал Баранову — на ходу, не переводя нам:

— Его императорское величество отмечает безукоризненную чистоту русского жемчуга. Спрашивает, северный ли он.

— Увы, — отозвался отец, услышавший вопрос. — Эти жемчужины родом из Персидского залива. Пресноводный жемчуг слишком мал.

Сюй перевёл. Мы перешли в следующий зал, и я понял, что приближались к «Зелёной королеве».

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат стоял в отдельной витрине, под усиленным куполом и направленным светом. Цвет камня в выставочном освещении был доведён до предела — тёплый, глубокий, с тончайшим золотистым отливом в самой сердцевине.

Император остановился. Я понял — настала моя очередь говорить. Так мы договаривались: каждый из нас брал то, в чём был сильнее всего.

— Ваше императорское величество, — произнёс я. — Перед вами «Зелёная королева». Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранка таблицей. Камень был обнаружен на Музском месторождении в начале восемнадцатого века и приобретён Российской императорской семьёй в тысяча семьсот тридцать первом году. На сегодня в мире известно менее десяти изумрудов сопоставимого размера и чистоты. Этот — лучший по цвету.

Сюй перевёл. Император кивнул, потом медленно произнёс несколько фраз.

— Его императорское величество, — перевёл Сюй, — благодарит за пояснение. Его императорское величество имеет в своей коллекции изумруд того же месторождения. Однако его императорское величество должен признать, что его камень в три раза меньше.

В зале повисла короткая пауза. Я успел сообразить, что это была шутка — единственно возможная в исполнении императора Поднебесной, негромкая и без улыбки на лице. И в тот момент, когда я это понял, Осипов уже тихо рассмеялся, а Ковалёв улыбнулся. Баранов осторожно улыбнулся. А император, видя нашу реакцию, наконец-то улыбнулся сам — той же тонкой улыбкой одной стороной рта, какая, видимо, у него была вершиной мимики.

В последний зал мы вошли, когда часы пробили полдень.

Этот зал был оформлен скромнее остальных. Никакого золота на стенах, никакой парчи на витринах. Тёмно-синий бархат подкладки, белая подсветка снизу — так, чтобы свет шёл изнутри камней, а не отражался от поверхности. На восьми витринах, расставленных полукругом, стояли восемь яиц Фаберже.

«Курочка» — самая первая, восемьдесят пятого года, белая эмалевая скорлупа без единого камня, простая, почти бедная по фактуре.

«Ренессанс» — золото, эмаль, бриллианты, рубины. «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное» — золотое, с гильошированной эмалью и алмазной сеткой, в которой обычно показывают модель кареты императрицы. «Ландыши» — нежнейшее яйцо в светло-розовой эмали, с тремя миниатюрными портретами, «Транссибирская магистраль» с её крошечным механическим поездом внутри.

И, наконец, «Петушок» — яйцо-часы, на котором каждый час из верхушки появлялся золотой петушок и хлопал крыльями.

Император останавливался у каждой витрины. На «Транссибирской магистрали» — задержался дольше: я знал, что миниатюрный поезд там был сделан так, что его можно было завести крошечным ключом, и он проезжал около пяти миллиметров по идеально гладкому полированному рельсу. Император не просил завести. Просто смотрел.

И, наконец, остановился у «Курочки», самого простого яйца. Он долго смотрел на него, а потом тихо сказал что-то Сюю. Сюй перевёл:

— Его императорское величество замечает, что это яйцо отличается от других. Оно проще. Спрашивает — почему.

Отец сделал шаг вперёд.

— Ваше императорское величество. Это первое пасхальное яйцо, созданное Домом Фаберже. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Заказ был сделан государем Александром Третьим к Пасхе — в дар его супруге, государыне Марии Фёдоровне. Яйцо выполнено из белой эмали, внутри — золотой желток. Внутри желтка — крошечная золотая курочка. А внутри курочки — миниатюрная корона и рубиновый кулон.

Сюй перевёл. Император слушал, не отрываясь от экспоната.

— С этого яйца, — продолжил отец, — началась традиция дарения таких ювелирных яиц в императорской семье. Каждый год государь заказывал новое пасхальное яйцо для супруги, а затем и сыновья дарили такие подарки матерям. Это стало знаком любви, переведённым на язык высочайшего ремесла.

Сюй перевёл. И когда он закончил переводить, в зале повисла тишина.

Император долго ничего не говорил. Он смотрел на «Курочку» — и я понял, что она чем-то его зацепила. Понять бы, чем именно…

Наконец, император повернул голову и тихо сказал несколько фраз стоявшему рядом сановнику. Сановник передал то же Сюю. Сюй сначала переспросил у императора — одно короткое слово. Император кивнул.

И тогда Сюй повернулся к нам — впервые за всю экскурсию обращаясь не сразу нам, а сначала к Баранову, и только потом, обдумав всю фразу, к нам с отцом.

— Его императорское величество, — произнёс он по-русски, медленно и тщательно подбирая каждое слово, — глубоко тронут традицией Дома Фаберже. Его императорское величество желает привезти из Российской империи памятный подарок своей августейшей матери — вдовствующей императрице Поднебесной. Возможно ли создать подобное яйцо до окончания государственного визита его императорского величества?