Глава 16

Я проснулся от того, что мне в спину больно упирался край чертёжной доски.

Спал я часа четыре, не больше. И заснул прямо за рабочим столом, уронив голову на руки, а под щекой остался лист с эскизом яйца.

Я потянулся — по шее пробежал противный холодок, плечи затекли и побаливали. Откуда-то с улицы доносились знакомые звуки утреннего Петербурга: Степаныч подметал тротуар, пронеслись автомобили с сиренами, потом мимо проехала машина-поливалка.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Марья Ивановна с чашкой кофе в руках.

— Александр Васильевич, голубчик. Сварила вам кофейку, а то вы же, бедолага, так и прикорнули за работой…

Это меня растрогало. Домоправительница, кажется, наконец смирилась с тем, что её нерадивый подопечный, коим она меня считала, решил поселиться в кабинете.

— Спасибо, Марья Ивановна. Кофе сейчас — то, что нужно.

— Оладушки будут через полчаса. Вы спускайтесь в зал, я всё накрою. И, кстати, там внизу люди какие-то приехали. Вроде некий господин Климов. Они в малой гостиной, Василий Фридрихович уже спустился.

Я мгновенно выпрямился, сделал несколько щедрых глотков кофе и поднялся из-за стола.

— Что ж вы, голубушка, раньше-то не сказали! Иду.

Я пробежал мимо зеркала, притормозил, вернулся и пригладил волосы пятернёй, возвращая себе более-менее аккуратный вид. И спустился, на ходу допивая кофе.

В малой гостиной было оживлённо. Отец сидел в кресле, выбритый и собранный, словно и не было нашего вчерашнего марафона. Лена сидела по правую руку от него — уже при полном параде, с блокнотом и ручкой, готовая вести записи. Климов расположился за круглым столом, на котором лежали три тяжёлые кожаные папки, оплетённые шёлковыми шнурами.

— Доброе утро, господа, — кивнул я.

— Доброе, Александр Васильевич, — Климов посмотрел на часы. — Прошу извинить, я приехал раньше намеченного. Думал, вам важна каждая минута.

— Правильно думали.

Климов раскрыл первую папку.

— Это реестр всех добытых кусков чароита, доступных к заказу, — пояснил он. — Министерство природных ресурсов, казённые хранилища Иркутской губернии и иркутская артель Прохорова. По вашей просьбе мы составили сводный список. По итогу получилось двадцать три позиции, размер от ста граммов до трёх килограммов. Из них в Петербурге сейчас четыре куска, все остальные в Иркутске. Но мы сможем организовать срочную доставку специальным рейсом.

Я многозначительно хмыкнул. Да уж, за обе мои жизни мне ещё не приходилось сталкиваться с тем, что ради куска породы заказывают целый самолёт. Но удовольствие китайского императора, очевидно, стоило всех затрат.

Я придвинул папку поближе к нам с отцом и начал листать.

Каждая позиция сопровождалась фотографией, описанием размеров, точного веса, интенсивности оттенка по цветовой шкале. Там же указывались год добычи и номер партии. Аккуратные карточки, по которым я понял, что Минприроды занималось чароитом всерьёз. Национальное достояние, как никак.

Все четыре куска, что были в Петербурге, мне не понравились. Цвет сиренево-бледный, без той насыщенной фиолетовой ноты, какую я ждал. Прожилки невнятные. Не то.

— Давай посмотрим иркутские, — предложил отец.

Я перевернул страницу.

Первая позиция — крупный кусок аж в два с половиной килограмма, но прожилки шли поперёк рисунка рваными разрывами. Если из такого пилить секции три на три сантиметра, рисунок не ляжет. Не то.

Мы с отцом молча переглянулись, и я перешёл к следующей карточке.

Второй кусок был поменьше, восемьсот граммов. Зато цвет хороший — глубокий, переходящий в почти аметистовый, но включений золотистого минерала почти нет. Неплохо, но скучновато.

Третий кусок тянул на килограмм двести. Сиреневый с фиолетовыми разводами, прожилки шли косыми лентами через всю массу. Идеально для мозаичных секций.

Я отметил её галочкой.

Четвёртый кусок, кажется, был добыт одновременно с третьим. Девятьсот граммов, рисунок продолжал предыдущий камень почти идеально.

Мы просмотрели остальные карточки, но вскоре, не сговариваясь, вернулись к началу.

— Думаю, нужно брать третью и четвёртую, — сказал я. — Третья — основная, четвёртая — на случай брака.

— Согласен, — сказал отец. — Хороший рисунок. Выраженный, но удобный для камнереза.

Климов кивнул и записал.

— Господа, мы постараемся организовать доставку камня сегодня вечером.

— Благодарю, — кивнул отец. — Сейчас дорог каждый час.

Климов открыл вторую папку — здесь был каталог доступного нефрита.

Здесь ориентироваться было одновременно и проще, и сложнее. Бухтинское месторождение, Баргузинское, Саянское… Все три — наши, российские, но у каждого свой характер. Бухтинский нефрит — самый тёмный, плотный, почти что без светлых разводов. Я выбрал три куска, отметил один как основной — самый ровный, без трещин и пятен.

— Повезло, — сказал Климов. — Эти доставят сегодня же. Из казённого хранилища на Васильевском, везти недалеко.

— Отлично.

Теперь осталось взглянуть на янтарь, и здесь я задержался.

Эрмитажная коллекция янтаря — одна из лучших в Европе. Российская императорская семья собирала её больше двух веков, и в каталоге были вещи, при виде которых у любого ювелира начинали подгибаться колени.

Куски с инклюзивами — насекомыми, листьями, даже мелкими позвоночными. Куски разных оттенков — от прозрачного медового до тёмно-вишнёвого. Куски ископаемого янтаря с возрастом сорок миллионов лет…

На восьмой странице каталога я нашёл то, что искал.

Кусок размером с грецкий орех, прозрачный до самой сердцевины, медовый с лёгкой золотистой нотой. А в центре — насекомое. Но не муха, комар или паук. Пчела! С идеально расправленными крыльями, лапками, даже усиками — видимо, попала в живицу прямо в полёте, в один момент. Возраст экземпляра — около тридцати миллионов лет…

Я смотрел на фотографию и думал об одной вещи. Воронинский кусок с пауком, который я планировал использовать вчера, тоже был хорош. Но этот был куда лучше по смыслу.

Пчела. Труженица. Та, кто собирает мёд — и не для себя, а для всех. Подарок матери, сын которой стал императором огромной страны. Лучше символа не придумаешь.

— Вот этот, — сказал я и развернул каталог Климову.

Он взглянул, поднял брови.

— Он из основной экспозиции Эрмитажа. Александр Васильевич, его сейчас не выставляют, но он числится в постоянной коллекции. Изъять его оттуда — отдельная процедура…

— Сколько займёт?

— Дайте мне немного времени. Это не Большой букет, конечно, но сложности всё равно возникнут.

Он достал телефон. Но через десять минут и после трёх звонков было определено: эрмитажный янтарь будет доставлен сегодня к шести вечера.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов поднялся, кивнул и направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— Господа, — сказал он. — За эти сутки я понял одну вещь. С вами мне спокойно работать даже в условиях горящих сроков. Это большая редкость, уж поверьте моему опыту.

— Стараемся, — отозвался отец с лёгкой улыбкой.

* * *

К десяти утра вся рабочая группа собралась в кабинете отца.

Немногословный Воронин, Егоров со своей вечной лупой, Холмский — взъерошенный, с бумажным стаканчиком кофе в руке. И Лидия Павловна — в простом домашнем платье, без украшений, с тёмными кругами под глазами. Она тоже не спала ночью — но провела это время за компьютером.

На мониторе светилась трёхмерная модель.

Яйцо высотой двенадцать сантиметров, в идеальных классических пропорциях. Поверхность состояла из двадцати восьми чароитовых секций, соединённых тонкими серебряными нитями. Подставка из тёмно-зелёного нефрита была тоже классической, на трёх изящных ножках. Внутри яйца уже была предусмотрена золотая петелька, на которой висела янтарная подвеска.

Лидия Павловна показала несколько ракурсов — спереди, сбоку, сверху, в раскрытом виде. Потом покрутила модель, увеличила, сняла слой серебра, чтобы было видно несущий каркас изнутри.

— Невероятно, — выдохнул Воронин. — Лидия Павловна, как вы это успели за ночь?

— Я не спала, — улыбнулась мать и машинально потянулась к груди и дотронулась до изумрудного кулона. — Благо, мощный артефакт и литр кофе творят чудеса…

Воронин подошёл вплотную к экрану.

— Так. Серебряные нити. Какая толщина?

— Восемь десятых миллиметра, — отозвался я.

— Маловато будет, — Воронин покачал головой. — Александр Васильевич, я понимаю, что эстетика тут очень важна, но нить такой толщины будет ломаться при пайке. Нужен хотя бы миллиметр.

— Миллиметр будет отвлекать на себя внимание от камня, — возразил я. — Прожилки потеряются на фоне серебра. Восемь десятых предпочтительнее.

— Александр Васильевич…

— Девять десятых, — вмешался отец. — Компромиссный вариант. Лида, можешь поставить в программе толщину десять десятых?

Мама придвинулась ближе к монитору, и через несколько щелчков клавиш показала нам обновлённую схематичную модель.

— Сойдёт, — кивнул Воронин. — С такой толщиной уже можно работать.

Егоров тем временем считал что-то в столбик в блокноте.

— Двадцать восемь основных секций, — пробормотал он, — плюс шесть запасных на случай брака — это тридцать четыре. Из третьего куска при хорошей раскладке вытяну двадцать восемь, может, тридцать. Из четвёртого — ещё восемь-десять. Должно хватить.

— Рисунок точно состыкуется?

— Да, — отозвался мастер. — Я уже понимаю, как его резать. Сделаю разметку. С учётом подгонки рисунка, шлифовки, финальной полировки, плюс работа Петрова и Керна на черновую обработку… За семь дней управимся. Это с запасом.

Я повернулся к Холмскому.

— Николай, что у нас с замком и петлями?

Холмский поставил стаканчик кофе на стол.

— Всю ночь ломал голову… Магнитная защёлка на двух неодимовых дисках диаметром четыре миллиметра. Сила удержания — двести грамм, плавный ход на открытие. Плюс маленькое стопорящее кольцо в основании. Это как защита от случайного раскрытия, например, при тряске. Кольцо снимается одним движением, изнутри.

— А петли?

— Сделаем скрытые. Из платинового сплава с иридием — они не темнеют, не дают окалины. Толщина — две десятых миллиметра, длина — пятнадцать. Двенадцать петель на стороне. Двадцать четыре на яйцо.

— Сколько понадобится на изготовление петель?

— Три дня. У меня есть один тестовый образец — могу показать после совещания.

— Хорошо.

Ещё минут двадцать мы обсуждали мелочи — толщину серебряного каркаса, способ крепления подвески к петельке. И ещё Холмский предложил спрятать в нижней части нефритовой подставки маленький магнитный ящичек, в котором можно держать сменную цепочку или сменное звено. Я кивнул — мысль была хорошая.

К одиннадцати тридцати схема была утверждена.

Лидия Павловна закрыла ноутбук.

— Сашенька, я к себе, доделаю файлы. К двум часам всё будет готово к загрузке на станок.

— Спасибо, мама.

* * *

Нефрит и янтарь привезли первыми.

Два фургона с гербами Министерства двора въехали во двор в час дня. Я лично спустился принимать драгоценную породу. Тёмно-зелёные глыбы лежали в специальных деревянных ящиках, выложенных мягкой стружкой. Я попросил курьеров оставить ящики во дворе, под навесом, и пошёл их осматривать.

Из трёх кусков один выделялся сразу — самый тёмный, плотный, без светлых разводов и без единой видимой трещины. Я провёл по нему пальцем. Холодный, тяжёлый, гладкий. Хороший бухтинский нефрит, добытый где-то на побережье Байкала.

— Этот, — сказал я Егорову, который вышел вместе со мной. — Остальные — в запас.

— Согласен. Этот — лучший.

Егоров поднял ящик с выбранным куском и понёс в мастерскую так бережно, словно убаюкивал спящее дитя.

В шесть вечера, как и обещал, приехал Климов. В руках у него был небольшой металлический ящик размером с обувную коробку.

— Александр Васильевич, — сказал он, ставя контейнер на стол. — Принимайте ваш янтарь.

Я подошёл и открыл крышку.

Кусок древней смолы лежал на чёрном бархате под тонким стеклянным колпаком. Тот самый, только фотография не передавала всю его красоту. Прозрачный, цвета липового мёда и с пчелой внутри.

Я наклонился вплотную.

Она была идеальна. Расправленные крылья, согнутые лапки, тонкие усики, даже мелкие волоски на брюшке — всё сохранилось так, словно её залили смолой вчера. Но смола эта окаменела ровно тридцать миллионов лет назад.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов покивал.

— Я лично подпишу акт передачи. Знали бы вы, каких трудов Баранову стоило выбить этот кусок у хранителя…

Я усмехнулся.

— Представляю. Но чего не сделаешь ради высокого гостя.

— Именно.

Я закрыл бокс и понёс в кабинет отца — в его сейф, в котором мы хранили самые ценные камни.

И, наконец, к восьми вечера прибыл чароит.

Автомобиль с гербом Министерства двора подъехал к нашему дому ровно в восемь. Мне вынесли два куска в металлических контейнерах, опечатанные пломбами Минприроды.

Мы с Егоровым вместе спустились во двор. Воронин открыл первый контейнер. Тяжёлый — килограмм двести, как и указывали в карточке.

Я заглянул внутрь.

Кусок чароита лежал на жёсткой пене, прикрытый сверху прозрачной плёнкой. Сиреневый с фиолетовыми разводами, прожилки шли плавными косыми лентами через всю массу. Цвет был даже глубже, чем я ожидал по фотографии в каталоге, — снимок немного 'съёл’насыщенность.

— Хорош, — выдохнул Егоров, забыв про лупу и наклонившись над контейнером. — Ух, хорош!

— Очень хорош, — кивнул я.

Второй кусок был поменьше, но продолжал рисунок первого почти идеально. Мы поставили их рядом и сравнили, а затем перенесли в мастерскую.

Егоров тут же расчистил большой рабочий стол, накрыл его тёмной тканью и положил оба куска под прямой свет.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас будет самое важное.

Раскладка распила.

Это была критическая часть работы. От того, как Егоров сейчас распланирует спилы, зависело, ляжет ли рисунок чароита на яйцо единым узором или будет смотреться лоскутным одеялом. Прожилки должны были продолжать друг друга от секции к секции, а рисунок — переходить плавно, без разрывов.

Час он стоял над камнем молча. Иногда брал тонкий карандаш и проводил на поверхности слабую черту. Потом стирал. Снова чертил. Я стоял рядом, не вмешиваясь в магию камнерезного искусства.

— Так, — наконец сказал Егоров. — Главный распил — вот здесь. Тогда центральная лента из золотистого минерала пойдёт по экватору. Это даст яйцу центральную ось рисунка. Дальше отсюда — двенадцать секций на одну половину, двенадцать на другую, плюс верхняя и нижняя по четыре. Прожилки сойдутся на полюсах…

Я кивнул. Это было правильно.

— Запасные куски — отсюда и отсюда, — продолжал Егоров, помечая карандашом. — Из четвёртого куска возьмём шесть запасных секций. Все они будут с того же горизонта жилы, рисунок не должен сбиться.

— Согласен.

— Тогда утром начну, — сказал он. — Или даже сегодня…

В дальнем углу мастерской уже гудела печь — Воронин и его подмастерье Степан плавили серебро в первой литейной форме. Тёмно-розовое тигельное жерло пыхало жаром.

Холмский в другом углу что-то паял, осыпая искорками тёмный воздух мастерской. Лена в дверях кабинета координировала по телефону очередную поставку — расходники, инструмент, флюс для пайки серебра.

Мастерская гудела, как растревоженный улей, и к одиннадцати вечера я уже перестал понимать течение времени.

Я обходил мастерскую по кругу, заглядывал к каждому, проверял, уточнял. Воронин варил третью форму подряд — пот стекал у него по виску, рубашка прилипла к спине. Холмский в наушниках паял маленький магнитный держатель. Егоров уже разогревал алмазный диск для пробного распила тренировочной секции.

В кабинете я застал Лидию Павловну. Она доделывала макет. На экране светилось наше яйцо — уже почти финальная версия. Я видел тени, отражения чароита, серебряные нити в правильной толщине. Видел даже мелкую гравировку на внутренней стороне крышки, для которой мать уже подобрала шрифт — церковнославянский, но в современной интерпретации, без излишней архаики.

— Сашенька, — она оторвалась от экрана, увидев меня. — Ты только взгляни, как красиво…

Я подошёл и посмотрел через её плечо.

Что ж, это и правда стоило всех этих бессонных ночей — прошлых и будущих. Модель выглядела изумительно. Строгая, без лишних деталей, но очень симпатичная.

— Очень красиво, мама, — сказал я тихо.

Я принёс ей чашку чая с кухни. Марья Ивановна уже всё поняла без слов и расставляла на двух подносах простой ужин. Никто сегодня не ел в столовой. Все хватали бутерброды на бегу.

— Спасибо, сынок, — улыбнулась Лидия Павловна, принимая чашку. — В этой безумной гонке я совершенно потеряла счёт времени.

Я устало улыбнулся.

— Ничего. Главное — пока успеваем. Если не будем надолго отвлекаться, всё сделаем в срок.

Женщина сделала несколько глотков и поставила чашку.

— В том и дело, Сашенька, что отвлечься придётся. Государственный приём уже завтра. И всей нашей семье нужно быть в Зимнем на балу…