Глава 23. Мертвецкое поле
Поле Митя узнал, хотя яркие сорняки, покрывавшие его взлохмаченным пестрым ковром, теперь исчезли, открывая высохшую землю, изрезанную щелям и оврагами, как пятка босоногой крестьянки — трещинами. Вырубленные напрочь рощицы торчали обугленными пеньками, будто гнилые зубы в старушечьем рту.
До горизонта землю покрывали трупы. Аккуратные, в саванах, они лежали стройными рядами — точно это было гигантское кладбище, а они просто поднялись из земли, оставив где-то в глубине свои домовины. Старики и старухи, мужчины и женщины, девушки в засохших веночках на бледных лбах, и маленькие дети, так похожие на спящих.
Митя брел меж ними, то и дело спотыкаясь о торчащие из-под саванов голые ноги — туда, где далеко-далеко над полем мертвых тел, каркали вороны. Дойти и согнать, дойти и согнать, и Митя шел, шел, шел… Нахохлившиеся крылатые силуэты становились все ближе, ближе — они перебирались от тела к телу, не обычной птичьей прискочкой, а неуклюже переваливаясь, и то и дело припадая к земле. Скрюченная когтистая лапа вцепилась в живот косматой старухе со скрещенными на груди руками, рванула… Труп лопнул, вбросив к небу брызги отвратительной черной слизи.
— Кыш! Кыш! — не узнавая собственный голос, таким слабым и писклявым он был, замахал руками Митя.
Крылатые твари замерли… и начали медленно поворачиваться к нарушившему их пиршество мальчишке. Митя увидел чудовищно худые, точно обтянутые кожей черепа, женские лица над горбатыми от черных крыльев плечами. На трупах, по-вороньи нахохлившись, сидели мары — глубоко запавшие глаза зловеще горели из-под спутанных черных косм, а рты перемазаны запекшейся кровью.
Все также неуклюже переваливаясь, мары двинулись к нему — перья обвисших крыльев волоклись по устилавшим землю телам.
— Кыш! — пробормотал Митя, невольно пятясь.
— Хочешшшь, чтоб мы ушшшли? — проскрипело у него над ухом.
Рыжая мара стояла у него за спиной и небрежно, как плохо воспитанная девчонка — курицу, глодала человеческую руку.
Митя с воплем отшатнулся, споткнулся, плюхнулся на зад, попытался отползти…
— Точшшшно хочешшшь? — впиваясь кривыми желтыми клыками в бледную плоть, прочавкала рыжая мара.
Ледяные, и гибкие, как змеи, руки обвили его шею, перед ним возникло блекло светящееся девчоночье личико с закрытыми глазами. Пухлые губки были измазаны темным, как у сластены, забравшейся в буфет с вареньем. Выпятив губы капризным бутончиком, девчонка потянулась к Митиной щеке…
Митя отчаянно рванулся, пытаясь расцепить оплетающие его шею детские пальчики, вскочил… Девочка повисла на его шее, уткнувшись ему в грудь — и тут же чудовищный холод стиснул сердце. Митя попытался закричать, но легкие как изморозью прихватило, из горла вырвалось лишь сдавленное бульканье. Что-то врезалось в него со спины… Митя с трудом повернул голову — и увидел запрокинутое мальчишечье лицо. Глаза мальчика тоже были закрыты, а руки обхватывали Митю за талию — точно как он сам в детстве, напрыгивал и вцеплялся в вернувшегося со службы отца. Только вот от этих стиснутых детских рук полз нестерпимый холод. Внутренности зашлись лютой болью…
— Убей… — рыжая мара снова стояла у него за спиной — он чувствовал исходящий от нее запах ладана, заглушающий сладковатый аромат гнили. — Мертвое… убей…
— Нет… — едва шевеля губами, прохрипел Митя — из его рта вырвалось облачко ледяного пара. — Мне… нельзя… Я не хочу того… что будет… потом… Не хочу!
— Ничего потом не будет. — неожиданно ясным, без обычных сипов и хрипов голосом сказала рыжая мара. — Убей не-живое… или умри сам. — черные крылья хлестнули воздух, и она взвилась в только что пронзительно синее, а теперь черное, мерцающее звездами небо.
Покрывающие поле мертвецы начали подниматься, один за другим. Лежащий рядом труп резко сел — Гришка, сын путейца с поезда, пристально уставился на Митю пустыми провалами глаз. И его скрюченные пальцы впились Мите в плечо, пробивая его до кости…
— Митяяяяя! — гулким мужским басом взревел он, открывая полную загнутых желтых клыков пасть. — Митяяяя!
Митя рванул посеребренный нож из-за перевязи на запястье… но его там не оказалось. Земля разверзлась, и он полетел вниз, вниз, вниз…
— Что ты творишь, Митя!
Паркетная доска перед носом у Мити отчетливо подмигнула ему круглым глазом выпавшего сучка и снова застыла. Митя еще какое-то время поизучал ее, потом с трудом отжался на локтях… и снова замер, глядя в торчащие прямо у него перед носом начищенные сапоги.
— Сперва натворил, теперь в ногах валяешься? — с мрачной иронией поинтересовались над головой.