Глава 6. Приключение на полустанке
— Пожалуй, тоже выйду. Подышу. Прошу прощенья, господа. — хмыкнул Митя. Сидеть под буравящим взглядом отца было неприятно — не подследственный же он! Не торопясь, надел сюртук… на миг задержался, подхватил отцовскую трость — ночь все же — издевательски поклонился и пошел прочь из вагона.
Открытые вагонные «сени» напоминали дачную веранду — деревянная крыша, толстые резные балясины. Митя облокотился о перила, задумчиво глядя на поля, разворачивающиеся под насыпью, спящую хату, как назывались здесь крестьянские жилища, мелькнувшую в темноте белеными стенами. Небо над головой было совсем не похоже на питерское — оно казалось огромным, угольно-темным, близким и… мохнатым от усыпавших его крупных и выпуклых, как на офицерских мундирах, звезд. Не дожидаясь, пока поезд стальной змеей подтянется к станции, неугомонные купчики попрыгали с подножки и бойкой побежкой двинулись к аккуратному вокзальному зданию с башенками.
— Че-ла-эк… Шампанского! — немедленно донеслось из распахнутого окошка вокзального буфета.
Митя с отвращением передернул плечами. Перрон покрывал слой шелухи от семечек, без которых здешние обыватели, похоже, жизни не мыслили. Зато «общественная ретирада»[11], помеченная характерным кирпичным крестиком на фронтоне, была новенькой и на удивление чистенькой — никаких тебе ароматов. Митя поморщился все равно: сладкий воздух, нарядный вид вокзала — все оскорбляло его. Это место — пустыня, без настоящих людей и жизненного смысла, а любая капля красоты и добра не уменьшала, а лишь увеличивала Митины страдания!
Из вагона третьего класса опрометью выскочила расхристанная баба — и ломанулась сквозь кусты прямиком к «ретираде».
— Надо же, какой тут народишко цивилизованный.
Баба настороженно огляделась и… задрав юбку, уселась за кустами прямо у стены «ретирады». В шаге от двери. Звучно зажурчала. Вскочила, одернула юбку… увидела над входом выложенный из кирпичей крестик… мгновение посомневалась… и на всякий случай размашисто перекрестилась на вокзальный нужник.
Митя сдавленно хрюкнул… и не выдержав, захохотал, уронив голову на руки.
— Что, сударь? Обсмеяли вовсе посторонних вам людей, о которых ничего не знаете, и веселитесь? — раздался сзади звонкий от обиды голос. Слова сопровождались звяканьем.
Митя медленно обернулся, в очередной раз окинув долгим взглядом реалиста… как его, Гришу? Вид Гриши нынче был особенно восхитителен: к слишком короткому для эдакой орясины мундирчику прибавился дорожный чайник в руках.
Видно, взгляд был выразительный — Гриша попытался спрятать чайник за спину, спохватился, выставил его вперед — точно пистолет в поединке.
Митя задумчиво посмотрел на почти упершийся ему в грудь «носик». Гриша отдернул руку с чайником — и разозлился еще больше.
- Какая ж она посторонняя? Мы с этой бабой уж почти родня… хоть она об том и не знает. — лениво протянул Митя, с интересом наблюдая как щеки Гриши покрываются красными пятнами.
- Какая еще… баба? — зло процедил тот.
- Вон та. — любезно пояснил Митя, кивая на вылезающую из кустов бабу.
- Не вижу в ней ничего смешного! — решительно отрезал Гриша, явно намереваясь развивать скандал дальше.
- А в ком видите? — немедленно заинтересовался Митя.
Его vis-à-vis открыл рот, намереваясь разразиться гневной тирадой… и тут же его торопливо захлопнул — аж звук хлопка слышен был. Только лицо еще больше налилось краснотой, да в глазах застыли злые слезы. Объявить смешным самого себя и переживать Митины комментарии ему определенно не хотелось.
«Все же понятливый! — почти с умилением подумал Митя. — Оказывается, чтоб по-настоящему измываться над человеком, у того должно быть хоть немного ума. Дураки к тонкому яду издевок нечувствительны».
Выходит, оскорбления от свитских в Яхт-клубе — показатель его, Мити, недюжинного умища? Почему ж этого умища хватает лишь на провинциальных реалистов, а не на Кровных, а то и великих князей? И тут же фыркнул, поймав себя на подобных дурацких рассуждениях. Потому что великие князья — это… ну уж всяко не реалисты!
— Пойду кипятку для чаю наберу. — явно не зная, что еще сказать, мрачно пробурчал Гриша, и шагнул к вагонной лесенке.
— Будка закрыта. — все еще погруженный в свои мысли, бросил Митя. — Ночь.
Гриша завис на лестнице, раскорячившись в неловкой позе, и глядя на будку с надписью «Кубовая для кипятку». Будка и впрямь была закрыта.
— Что ж теперь делать? — Гриша зачем-то заглянул в чайник — точно рассчитывая обнаружить в нем желанный кипяток.
— Спросите кондуктора, он расстарается. — равнодушно обронил Митя, не отрывая глаз от «ретирады». Наблюдая за бабой, он точно был уверен, что дверь «ретирады» закрыта. А сейчас она покачивалась туда… сюда… Точно изнутри ее придерживала робкая, неуверенная рука. И кажется… кажется… в проеме смутно виднелся женский силуэт.
— По нашим обстоятельствам это дорого. Экономить приходиться, на учебу мою. — буркнул Гриша — и зло покосился на отлично одетого ровесника. — Впрочем, навряд вы такое понимаете. — и с издевкой добавил. — Я насчет учебы.
Надо же, он пытается язвить.
— Я не то чтоб не понимал… — рассеяно хмыкнул Митя. — Я просто совершенно не интересуюсь… обстоятельствами.
Что эта дама… девушка там делает? О, excuse-moi, понятно, зачем она там… — Митя сам почувствовал, что краснеет. Нужный чулан в вагоне был… именно что чуланом: Митя и сам там едва поворачивался, а уж женщины с их юбками, наверняка, даже втиснуться внутрь не могли. Все равно, разве приличная дама или девица позволит, чтоб ее увидели в подобном месте?
— Сударь… Простите, сударь… — девичий голосок был тих и нежен, и смущен, и почти беззвучен. — Я… мне нужна помощь…
— Вы слышали? — Гриша повернулся, стукнув чайником по перилам вагона.
— Умоляю, помогите, сударь! — женский силуэт в дверях «ретирады» нарисовался четко, девица шагнула вперед — и разом нахлынула волна отвратного запаха.
Митя брезгливо шевельнул ноздрями:
«С чего я решил, что девица — приличная? В розовом-то платье, на вокзале… В очень недешевом платье… Утреннем платье… Ночью.»
— Сударыня, вы меня зовете? — Гриша шагнул ступенькой ниже, близоруко вглядываясь в словно выплывающий из двери силуэт.
— Мне так неловко… На вас вся надежда! — снова прошелестел голосок.
— Сударь… — бросил Митя и замолк, продолжая вглядываться.
— Что? — Гриша на миг оторвал взгляд от манящей его руки в белой кружевной перчатке.
— На вашем месте я бы не ходил.
— Почему? — голова Гриша, словно притянутая веревкой, снова повернулась туда, к девушке.
— Хотя бы потому… куда она вас зовет. — сильно нажимая голосом, напомнил Митя.
— Ну сударь же! — нетерпеливо позвал капризный голосок.
— Разные бывают обстоятельства. Ну да вы ж ими не интересуетесь. — Гриша спрыгнул с лесенки и зашагал к девице, решительно погромыхивая чайником.
Ноздри Мити снова дернулись… он узнал запах. Ничего общего с «ретирадой» тот не имел, Митя слышал его, еще когда был мал, до перевода отца в Петербург и возвращения в их жизнь матушкиного семейства.
Митя потянулся к прихваченной из вагона тяжелой отцовской трости.
Перегнулся через перила вагонных «сеней».
И с глухим стуком опустил набалдашник Грише на голову.
Митя потянулся к прихваченной из вагона тяжелой отцовской трости.
Перегнулся через перила вагонных «сеней».
И с глухим стуком опустил набалдашник Грише на голову.
Реалист замер… покачнулся… ноги его подломились, и он рухнул как подрубленное дерево. Чайник, дребезжа, откатился в сторону.
Тихо было на перроне, тихо — ветерок шелестел в листве, да паровоз пыхтел. Гриша лежал, прижавшись щекой к земле и вокруг головы его расплывалось кровавое пятно.
— Митька! Ты что творишь! — раздался крик отца.
Дверца вагона с грохотом отлетела в сторону. Рыча от ярости, будто у него и впрямь была примесь Древней Крови, только не Сварожьей, а Велесовой, путеец ринулся к Мите.
Ухватившись за балясину, Митя сиганул на перрон — прямо бесчувственному реалисту на спину. Вопль — пронзительный, совершенно нечеловеческий, ввинчивающийся в уши и словно вытаскивающий внутренности через них — пронесся над станцией. Шум буфетной испуганно стих. Путеец в вагонных «сенях» скорчился, безуспешно пытаясь зажать уши. В вагоне загрохотало — спящие пассажиры падали с диванов и лавок. Отчаянно, как подколотый поросенок, заверещал ребенок.
Она метнулась из мрака «ретирады» — сплошной ком розового шелка, летящих темных волос и болтающегося на лентах капора. В два прыжка, отталкиваясь всеми конечностями, как обезьяна, девица в розовом кинулась к окровавленному реалисту. Митя успел увидеть ее лицо — хорошенькое, юное, с ровными дугами бровей, пикантной родинкой над верхней губой. И желтыми клыками, похожими на толстых червей, лезущих из розового бутона.
Митя ударил тростью прямо в пасть. Посеребренный шар набалдашника с хрустом вломился в клыки. Девица опрокинулась на спину, моментально взвилась на четвереньки, и так и застыла, покачиваясь туда-сюда, точно готовящийся к броску паук. Ее рот, теперь похожий на выжженную рану, скалился обломками зубов, а шея то раздувалась, как сытая змея, то опадала, проваливаясь, как пустая кожа.
Успевший вскочить Митя замер, ногой опираясь на спину реалиста и держа трость наготове.
— Ашшшш! — девица пронзительно зашипела, судорожно, как рыба, открывая-закрывая обожженный серебром рот — меж клыков на перрон потекла черная, похожая на густую смолу, жижа. Оттолкнулась четырьмя конечностями и снова прыгнула. Набалдашник Митиной трости ударил твари в живот. Митя присел, подправляя прыжок — придавленный всей тяжестью реалист издал хриплый стон — и почти перекинул тварь через себя. Кривые когти на тонких девичьих пальцах мазнули у самой головы, выдрав «с мясом» клок волос. Девица в розовом впечаталась спиной в борт вагона — тот закачался, изнутри снова донеслись вопли. Растопырив руки и ноги, вниз головой — юбка завернулась, открывая панталоны с бантиками, болтающийся на лентах капор мел землю — тварь повисла на борту вагона, точно приклеенная. Чудовищно изогнулась, оттолкнулась и заскочила на крышу. И эдаким вывернутым пауком быстро-быстро побежала по вагону.
— Ах ты ж стерва! — глухо забухали сапоги — из вокзала, дергая рукоять служебной сабли, бежал путейский жандарм. В густых моржовых усах застряли клочья квашенной капусты. — А ну слазь! — тряся нависающим над ремнем чревом, жандарм отчаянно заскакал под вагонами, пытаясь достать тварь саблей. Кончик сабли бессмысленно скреб по вагонной крыше, но тварь заметалась. Скакнула вправо-влево, попыталась скользнуть в вагонное окно — внутри пронзительно завизжали. Заверещала сама… и снова прыгнула.
Она рухнула на спину согнувшегося от боли жандарма, оттолкнулась, вспоров мундир когтями, перемахнула на стену вокзала. Быстро-быстро перебирая конечностями, побежала вверх по стене, к распахнутым окошкам вокзальных башенок. Из одного высунулась растрепанная баба — явно только проснувшаяся и сдуру выглянувшая на шум. В другом… Митя невольно дернулся. В черном квадрате окна смутно виднелись две маленькие фигурки, тесно, виском к виску, прижавшиеся друг к дружке. Видно, с испугу. Дети, чтоб их Жива любила! Самое навье лакомство!
«Жил мальчик — страшный ротозей… — невесть почему зазвучали в голове глупые детские стишки. — На крыши, облака, людей, заглядывался вечно он…»
— Дети! Закройте окно! — услышал он чей-то надсадный крик… Неужели свой собственный?
— А-а! А-а! А-а! — баба замерла в оцепенении, даже не пытаясь захлопнуть створку, и только выла пожарной сиреной, глядя на мчащуюся к ней по кирпичной кладке клыкастую-когтистую смерть.
Тварь подпрыгнула, оттолкнувшись от стены, повисла на подоконнике — пышный подол розового платья качался туда-сюда, как колокол. Когтистая лапа метнулась к непрерывно завывающей бабе…
Митя схватился за манжет рубашки…
Над его плечом свистнуло… и тяжелый нож вспорол воздух. Посеребренное лезвие прошило шелк розового платья насквозь, будто под ним и не было спины. Шелк с треском распался, и повис похожими на крылья розовыми лохмотьями. Кончик ножа высунулся из груди твари, как проклюнувшийся из скорлупы птенец. Болтающаяся на подоконнике мертвячка с хрустом и щелканьем скрутила шею — так что лицо поменялось местами с затылком— и распахнула пасть для нового вопля…
Второй нож вошел ей точно меж выломанных зубов, превращая убийственный крик в сдавленный сип и бульканье. Стоящий на перроне отец — не иначе как прямо из окна выпрыгнул! — вскинул третий, последний нож. И хладнокровно, как на тренировках в сыскном, швырнул его мертвячке в живот.
Нож с мягким чвяканьем вошел в плоть. Тварь отбросило назад, ее когти проскребли деревянный подоконник, оставляя в нем глубокие борозды, и она рухнула вниз, с глухим шмяканьем ударившись о землю под окном. Замерла. Розовое платье начало стремительно выцветать, словно пропадая во мгле.