Глава 4

Горечи́ мне откровенно не понравились – маленькая, унылая деревушка с десятком обшарпанных, наполовину вросших в землю домов, дырявыми заборами и десятком надрывающихся у околицы голодных псов, при виде тощих боков которых мне немедленно захотелось повернуть обратно. Уж коли собак еще не прогнали деревенские, значит, животины свои, местные. Но если тут свои живут в таком жалком состоянии, то что же тогда творится с остальными?

Людей по дороге почти не встретили – только одну хромую бабу с пустым ведром, почти бегом бежавшую от покосившегося колодца, да вдрызг пьяного мужичка, который мирно посапывал под криво стоящим забором. Женщина, как удалось разглядеть, была молодая, но закутанная, по обычаю, с ног до головы в местный вариант паранджи, из-под которой виднелась лишь небольшая часть лица и почему-то испуганные глаза. Взгляд у нее оказался затравленный, дикий, а движения такие суетливые, что мне стало не по себе. Тем более что при виде нас с Лином она резко остановилась, растерянно посмотрела на мой шлем и, бросив ведро прямо на дороге, исчезла в одном из домов.

Испугалась, что ли? Нас?! Выходит, Лин стал таким страшным? Или это у меня с внешним видом не очень?

Спустя пару минут из того же дома вышел еще один мужичок – мелкий, лысоватый, тощий, как глиста, с куцей козлиной бородкой и воровато бегающими глазками, взгляд которых, как только останавливался на тебе, невольно вызывал желание проверить, на месте ли кошелек. Одет он был просто, если не сказать – бедно: в протертые на коленках штаны явно не первой молодости и застиранную рубаху, первоначальный цвет которой я не смогла определить даже примерно. Рубаха длинная, серовато-бежевато-бурая, надета навыпуск, прикрывая ноги примерно до середины бедер, а поверх нее туго был затянут плетеный ремешок, создающий впечатление, что мужика очень долго не кормили, из-за чего плоское брюхо прилипло к позвоночнику.

В общем, не фонтан деревенька: такой вопиющей нищеты в богатом, по слухам, Валлионе я встретить никак не ожидала.

Староста (а «козлиный» мужичонка оказался именно им) не понравился мне еще больше, чем разваливающаяся, явно доживающая последние дни деревня. Ни замызганным видом, ни откровенно убитым домом, ни заискивающе-пришибленным взглядом, в котором, едва я отвернулась, промелькнула какая-то недобрая радость.

– День светлый, господин охотник, – расплылся в фальшивой улыбке мужичок. – А мы вас ждали.

Я спрыгнула на землю и, старательно отгоняя нехорошие мысли, подошла к крыльцу, на ходу доставая объяву.

– Здесь написано насчет работы. Что за работа? Где? Насколько потянет?

– А… да-да, – закивал староста, даже не взглянув на пергамент. – Конечно, работа… как раз для вас, господин… вы ведь рейзер?

– Нет, – сухо ответила я, испытывая сильное желание развернуться и побыстрее свалить. – Но работу сделаю. Что у вас случилось?

Взгляд мужичка оценивающе скользнул по моему скакуну и тут же засалился: Лин в своем новом обличье был невероятно хорош. Статный, рослый, с широкими копытами и настоящим огнем в глазах. На таких простые наемники не ездят. Такому самое место в конюшне какого-нибудь эрхаса. Неудивительно, что староста передо мной едва ли не приседал: на Во-Алларе, в отличие от Земли, заценивали в первую очередь не внешность, а то, чем ты вооружен и на каком коне приехал. И если моего неказистого меча никто пока не увидел (ножны были приторочены по другую сторону седла), то конь был отменным. А с этой точки зрения мое появление соответствовало ситуации, как если бы к престижному отелю бесшумно подкатил роскошный «роллс-ройс», а изнутри, небрежно хлопнув дверью, вылез Билл Гейтс в драных джинсах и огромной прорехой на волосатом пузе.

Думаю, не надо говорить, что к такому «нищему» разряженный в пух и прах швейцар кинется бегом, всем видом выражая готовность поддержать спадающие с важного господина шлепанцы. И плевать, что он небритый, плевать, что в дыру просматриваются красные трусы в горошек – богатого клиента видно издалека. И отношение к нему соответствующее, потому что одеваться при своих миллионах он может и в драную дерюгу: у богатых, как известно, свои причуды. А золото с серебром, может, и не любит совсем, поэтому и часы у него всего лишь платиновые.

– Так что за работа? – повторила я, когда староста с откровенным вожделением уставился на «коня».

Мужичок очнулся и снова закивал.

– Да-да… работа… конечно, мы же звали… не знали, правда, кто именно откликнется, потому что беда-то вот у нас какая… уж не сумели сами справиться, да и что тут сделаешь, когда все так идет и идет?

Я почувствовала, что начинаю закипать.

– Что? За? Работа? – процедила сквозь зубы. А потом решила, что если даже сейчас этот скользкий угорь сделает вид, что не расслышал, я возвращаюсь к Лину, сажусь в седло и еду дальше, наплевав как на возможный заработок, так и на шанс покормить своих голодных друзей.

Староста, видно, уловил что-то в моем взгляде, потому что наконец перестал кивать и, состроив скорбную мину, вздохнул так тяжело, будто я не помочь, а ограбить его приехала.

– Беда у нас, господин…

Это я уже слышала.

– И беда-то вот какая: тикса у нас возле кладбища поселилась. Здоровая. Голодная. И злющая… уже троих мужиков загрызла, которые только мимо прошли! Мы и знать не знали – все тихо было и спокойно. А потом поутру как-то Марла пошла матку проведать… померла, болезная, она в том годе… так и наткнулась на останки. Ну, я подумал: зверь какой напал – у нас доныне Тварей-то и не водилось окрест. Вот и не стал отписывать в город. Думаю, нажралась зверюга-то теперь от пуза и ушла. Ну, и все… вот… это… а через неделю старого Хмыла сожрали. И тоже только косточки от него оставили. Но мы-то сперва думали: заплутал старик в лесу – старый был совсем и с головой-то уже у него… ну, того: порой имя свое не помнил, а соседку ведьмой называл, потому что, дескать, порчу на него наводила… Ну, так вот, ушел он и ушел… Дня три его не видели, но он и раньше, бывало, уходил, поэтому и не тревожились. Нашелся бы когда-нибудь. Но потом Белта понесло на реку рыбу удить… А в том леске, где могилки-то, запруда большая и глубокая, да рыбалка больно хорошая… от-т и наткнулся он на деда-то нашего. Только по челюсти его и признал, бедолагу, да по клюке кривой – сам ту клюку ему прошлой весной вырезал. А всего остального уже и нетути – обглодала Тварь окаянная и не подавилася.

Я нахмурилась.

– Когда это случилось?

– Да с три дюжины дней почти, – заискивающе улыбнулся староста, так и держа меня на крыльце. – Сперва Ривк, потом старик, за ним еще Мысл… и чего его понесло в ту сторону? Знал ведь, что зверя там бродит голодныя, но, видно, опять напился до зеленых шейриков, вот и занесла его нелегкая на кладбище…

Я нахмурилась еще больше.

– Какие были интервалы между нападениями?

– Чего? – озадачился староста.

– Через сколько дней, говорю, Тварь нападала на людей? Раз в дюжину дней? Раз в полдюжины? Чаще? Реже?

Он почесал подбородок.

– Да Айд ее знает… Кто ж считал-то?

– Ладно, проехали. Когда произошел первый случай?

– Я ж сказал, господин: месяц назад.

– А до того? Никто не пропадал? Не возвращался домой покалеченным? Ничего подозрительного на кладбище не замечали?

Староста поморщился.

– Нет. Не докладывали.

– Хорошо, – сдалась я. – В каком виде находили тела? Только кости? Обрывки мяса? Внутренности?

Мужичок неожиданно зло посмотрел.

– Да ничего там не было! Ничего, кроме обглоданных костей!

– Даже одежды?

– Нет! – Староста окончательно разозлился и еле сдержался, чтобы не послать меня куда подальше. – Ты, господин, сам бы сходил и глянул, что за Тварь, а не расспрашивал простого человека. Не понимаю я в них совсем! А тебе за то и платят, чтоб мирных людей охранил!

Я усмехнулась.

– А ты не кричи, уважаемый. И лучше на договор дай взглянуть. Может, я еще и передумаю «мирным людям» помогать.

Староста заткнулся и, окатив меня злым взглядом, без единого слова скрылся за дверью.

«Гнилой мужик, – недовольно фыркнул терпеливо дожидающийся у калитки Лин. – Не надо с ним дела иметь».

«Я ж не ради него, – вздохнула я. – Если бы не парни, даже на пушечный выстрел бы не подошла. Сама вижу, что тухляк. Но начинать с чего-то надо?»

Тени деликатно промолчали, но мне и не нужно было читать их мысли, чтобы понимать, как много они ждут от этого «тухлого» заказа. Хоть и видят, что староста виляет, хоть и чуют подвох, но прожить сто лет без единой крошки хлеба во рту, столько сил приложить, чтобы купить себе хоть какой-нибудь каравай, а потом вдруг обнаружить на столе вместо жесткой горбушки свежезажаренного поросенка и отвернуться только потому, что трактирщик, дескать, с утра небрит… Нет. Не могла я с ними так поступить. Да и стыдно было бегать от трудностей. Перед братьями стыдно. Ну, и перед собой, конечно.

– Вот, – хмуро протянул мне вернувшийся староста туго свернутый в трубку пергамент. Бумаги в деревнях отродясь не видели, поэтому использовали то, что могли – телячью шкуру. Те, кто победнее, брали воловью, ну а совсем нищета – козью, благо козы (да-да, самые обычные, бородатые, со скверным характером, они здесь все-таки водились и отличались от наших лишь более низким ростом и изогнутыми кпереди рогами) стоили недорого, а проку с них в хозяйстве было немало.

Мужик протянул мне именно такой пергамент – самый дешевый, примитивно выделанный и, конечно, такой же потрепанный, как он сам и как вся его деревенька.

Я развернула и внимательно вчиталась, мимоходом поблагодарив убитого мною эара за единственное хорошее дело, которого никто от него не ожидал: надевая на меня браслет и проводя ритуал обмена душ, он каким-то чудом сумел не только вложить в мою голову знание местного языка, но еще и грамоте обучил. Так что чтение загадочных черточек и закорючек, в которых и сам черт бы ногу сломил, не составило для меня особого труда. По крайней мере, пока я не акцентировала внимание на том, что читаю не русские слова, а бессмысленную бредятину.

Как подсказал Ас, «договор» имел стандартную формулировку утвержденного образца и представлял собой полноценный контракт между двумя заинтересованными лицами (или же группой лиц) на выполнение определенного рода работ, за которые предусматривалась строго определенная оплата, также прописанная в основном законе. У каждого старосты или управляющего имелся не только дубликат текста «Закона об исполнительных договорах», но и подобное приложение, где черным по белому прописывалось вознаграждение за ту или иную добытую охотником Тварь. Никаких «да ладно, братан, сочтемся!» или «цена работ договорная» не могло быть в принципе: его величество Эннар Второй оказался педантичным и крайне въедливым типом. Да и его канцелярия, спускавшая подобные приказы, тоже не лыком шита, поэтому процент доходов для старост в «Законе» прописала четко. Причем все проделано так виртуозно, что «левые» заработки для рейзеров при таком способе управления полностью исключались. Вымогательство, в принципе, тоже, ведь рейзер вполне мог отказаться от работы, а старосте пришлось бы искать себе более сговорчивого помощника. Но так как за выполнение одинаковой работы на всей территории Валлиона была предусмотрена совершенно ОДИНАКОВАЯ плата, то упрямый рейзер мог сколько угодно кривить морду – большей суммы ему все равно никто не предложил бы. Не из собственного же кармана? Но в то же время и староста не рискнул бы заплатить рейзеру меньше, поскольку обиженный воин мог просто вытрясти из жадины его грязную душонку. Или же спокойно обратиться в Королевский суд, который уже почти полвека славился в этой части Во-Аллара, как «самый гуманный суд в мире».

Ну а на бумаге… простите, на пергаменте… это выглядело примерно так: «Я, староста (управляющий) такого-то населенного пункта (деревни, села, города… нужное подчеркнуть), такой-то и такой-то, заключаю исполнительный договор с таким-то и таким-то. Рядом требовалось указать имя и должность, в случае контракта с группой лиц – имя и должность командира, плюс количество лиц в группе на выполнение нижеследующего заказа. Затем пространно описывалось, что, где и за какой срок должен сделать рейзер, желая получить вознаграждение. А в самом низу следовала графа оплаты, где четко прописывалась сумма гонорара. И наконец, указывались временные рамки, в которые должны были уложиться оба участника договора. А внизу – самоличная подпись старосты или управляющего, штамп Королевской канцелярии, подтверждающей полномочия этого самого старосты (дескать, не пройдоха и не самозванец, а если обманет, то мы его мигом прижучим) и дата составления договора. Все, как в лучших домах Лондо́на и Парижа. Только вензелей по периметру не хватало.

Однако, прочитав предоставленный мне и наполовину заполненный договор, я скептически поджала губы и очень внимательно посмотрела на внезапно занервничавшего мужичка.

– Здесь указан срок всего в три дня, уважаемый, – раздельно сказала я, ласково глядя ему прямо в глаза. – И цена – две серебряные лиры.

У старосты дернулся уголок рта.

– Конечно. За тиксу больше не дают.

Я посмотрела на него еще ласковее.

– А если это окажется не тикса?

– Дык кто ж еще, если не она? – фальшиво удивился староста, вильнув взглядом. – Эти ж Твари кладбище как раз и любят. Тела глодают, пока есть время… да тикса это. Точно. Как есть – тикса!

«А говорил, о Тварях ничего не знает, – презрительно фыркнул Лин. – Гайдэ, может, пойдем отсюда? Явно же – врет, сволочь. И платить не хочет, раз легкой работой завлекает».

Я улыбнулась совсем зловеще.

– То есть, – с грозным видом сделала навстречу попятившемуся мужику крохотный шажок. – Если это будет не тикса, вы вправе не платить мне больше двух лир по той причине, что именно эта сумма указана в договоре? И потому, что ни о каких иных условиях тут не упомянуто несмотря на то, что внизу есть для этого особая графа? Так, УВАЖАЕМЫЙ?

Староста уперся спиной в дверь и прижался затылком.

– Иными словами, моя работа, независимо от вида Твари, терроризирующей вашу деревню, составит всего две сраных серебряных лиры, даже если меня там на части раздерут или оторвут одну ногу? Так?!

Мужик икнул и начал медленно сползать вниз.

Я какое-то время смотрела на него, как гадюка – на упитанную мышь. Вернее, мы смотрели вместе, на пару с Лином и медленно свирепеющими Тенями. А поскольку в такие моменты мои глаза начинали светиться разноцветными огнями, то, наверное, этому ушлому слизняку сделалось не по себе. Так сильно не по себе, что даже челюсть запрыгала, как у припадочного. И руки ощутимо затряслись, силясь не выронить возвращенную мною, насильно всунутую в них бумажку.

– Всего доброго, – резко отвернулась я, доведя клиента до нужной кондиции, и быстрым шагом двинулась обратно. – Лин, мы уходим. Наши услуги здесь не нужны.

На единственной улице тем временем начал собираться народ. Такой же серый и унылый, как все вокруг. Женщины – в траурных черных платьях и грубых платках, надвинутых чуть ли не на глаза и полностью закрывающих волосы. Мужчины – с густыми бородами и смутной надеждой на обветренных, уставших лицах. Какие-то вымотанные, высохшие от постоянного страха и ожидания новых смертей. Безоружные, беззащитные, смотрящие с непониманием и стремительно зарождающейся угрозой во взглядах, направленных на побледневшего старосту.

Интересно, как долго в этой деревне не было рейзеров? А если были, то сколько из них посылали такой «договор» подальше? И как быстро все эти люди убьют дурака-управляющего, когда поймут, что находились всего в шаге от избавления? Судя по лицам, Тварь орудует тут уже не один месяц, что бы ни говорил этот урод. Да и народу что-то маловато в деревне. Ни одного старика не видно. Ни одного ребенка. Ни симпатичной молодки, кроме той, самой первой, которая так и сидела мышью в доме старосты. Только мужики – суровые, угрюмые и уже начавшие сжимать заскорузлые от тяжелой работы кулаки, да рано постаревшие бабы, в глазах которых страх мешался с полубезумной надеждой.

– Нет! Стойте! – в последний момент раздалось сзади жалобное. – Господин, не уходите! Господин… господин, я сейчас все переделаю! Только не уходите!

Я медленно обернулась.

– Я все сделаю! – обреченно посмотрел на меня скряга. – Все… что хотите… только примите заказ.

Я сузила глаза.

– Пиши. Немедленно. Как закончишь, принесешь. Проверю.

С такими мерзавцами только так и надо – коротко, сухо, жестко, чтобы даже мысли больше не держали о том, что могут безнаказанно наживаться за чужой счет. А этот, видимо, уже давно по морде не получал, раз так обнаглел. Видно, городов поблизости нет, на отшибе живут, а плохой староста всяко лучше, чем никакой. Вот люди и терпят. Но, судя по их лицам, даже этому безграничному терпению пришел конец, потому что сейчас, как мне кажется, дело вполне могло дойти до рукоприкладства.

Проводив глазами испарившегося старосту, я вернулась к своему демону и ободряюще сжала повод.

«Вот видишь, Лин? Стоило на него надавить, как все уладилось».

«Думаешь, не обманет?» – с сомнением покосился шейри.

«Пусть только попробует. Я в свое время на юридическом заочно пыталась учиться. Так что перед тем, как соглашаться, каждую буковку проверю. Особенно те, что пишутся мелким шрифтом. И если он хоть одну посмеет нарисовать криво…»

Демон, покосившись на меня черным глазом, неожиданно усмехнулся.

«А ты ничего, хозяйка. Понимаешь, куда смотреть».

«А то. Мы тоже не лаптем щи хлебаем, – в тон ему отозвалась я, и теперь мы усмехнулись уже вдвоем. – Кстати, Ас, как считаешь, там действительно орудует тикса?»

«Сомневаюсь, – тут же отозвалась Тень. – Тикс я встречал – трусливые Твари. Поодиночке на людей практически не нападают. Да и трупы не обгладывают до конца. А если уж и оставляют одни кости, то лишь тогда, когда больше есть нечего».

«Вот и я так думаю. Темнит что-то староста».

«Ты бы с людьми пока поговорила, – подал мудрый совет Гор. – Если староста чего и не знал, то, может, по причине того, что знать просто не хотел?»

«Логично», – я мысленно кивнула, благодаря брата за подсказку, и, обернувшись, поманила пальцем ближайшего мужика.

– Д-день добрый, господин, – в пояс поклонился заросший до бровей крестьянин, комкая сильными руками поспешно снятую шапку. Подошел сразу, едва понял, что зовут. Но как-то робко, бочком, словно боялся, как бы не укусили, что при его грузной фигуре и широких плечах смотрелось довольно комично. Взгляд тут же уронил в землю. Руки спрятал за спину. Да еще лицо сделал как у нашкодившего мальчишки, застигнутого строгим батюшкой в чужом огороде.

– Чего желаете, господин? – сопроводил он новый вопрос еще одним низким поклоном.

Я здорово озадачилась (с чего бы вдруг такой почет?), но потом поняла, что они сейчас на любого человека при мече, в доспехе и при таком коне, как Лин, будут смотреть, как на ангела-избавителя. Прижало их, видно, не по-детски. А воины – профессия почетная, благородная, тогда как от благородных до простых крестьян пропасть лежит немаленькая. Вот и кланяются, чтобы уважение выказать. Вот и приучены спину гнуть – что бабы перед мужиками, что простые мужики перед благородными. А тут я – вся такая загадочная. Выше него сантиметров на десять (спасибо каблукам и высокому шлему), плечи за счет доспеха кажутся больше раза в полтора, чем на самом деле (еще бы – под ним столько надето!), конь богатый, боевой. Рукоять меча из седельной сумки торчит, как положено. Шлем старый, но блестит («ура» речному песку и моим сбитым в кровь костяшкам), закрывает лицо больше чем наполовину, оставляя открытой только переносицу, глаза, брови и часть подбородка[4].

Но от такого раболепства мне стало неприятно.

– Скажи-ка, мил человек, а как давно у вас тут Тварь завелась? – Мужик от моего вопроса испуганно вздрогнул и тут же метнул косой взгляд на дом старосты. – Да ты не бойся, говори как есть. Мне знать надо, чтобы понять, на кого идти придется.

Мужик отвел глаза.

– Дык договор-то не заключен, господин.

– Забудь о договоре. Если б мне было наплевать, нас бы тут уже не было, – усмехнулась я, мысленно радуясь, что он не видит моего лица. Вот бы тогда «обрадовался» такому избавителю. – Говори уж, чего стесняться. Или думаешь, лучше будет, если у меня ничего не выйдет? Так сколько?

– С три месяца почти.

Я тихо ругнулась про себя.

– А народу сколько у вас пропало?

Мужик помрачнел.

– Много, господин. Полдеревни, считай, незнамо где сгинуло. Сперва старики, что по ягоды ходили. Потом ребенок пропал. Еще пара девок, решивших грибов набрать, потом парни, отправленные, чтобы их найти… человек двадцать-то точно Тварь сожрала. Но нашли мы лишь троих. И то с трудом – на кладбище оказались прикопаны, с самого краю, будто Тварь не хотела, чтобы мы о ней знали. И будто бы не хотела, чтобы мы за помощью слали, пока не стали уверены, что тут не простой зверь, а нечисть расплодилась.

Я ругнулась погромче и покрепче: все мои надежды на тиксу благополучно стухли. Столько народу угробить она не могла. Даже если бы очень захотела. Тикса – тварюшка некрупная. И хоть бывает прожорливой, но предпочитает гнилое мясо, с погоста, такое, чтоб слизывать было просто, потому что ленивая она, скотина. Ленивая и пуганая. А эта, судя по всему, шустрая и наглая.

Я мрачно посмотрела на мужика.

– Почему за помощью не послали?

Он окончательно скис и снова покосился на дом.

– Стеван не велел. Говорил, что пока точно неизвестно, надо не рейзеров, а простых охотников искать.

– А вы искали?

– «Заманки» на тракте давно уж развешаны, – хмуро признался мужик, наверное, имея в виду объявления на дорожных столбах. – С месяца два, не меньше. Как детей не стали из дому выпускать, так и повесили. Да только толку с того? У нас не Фарлион и не столица – рейзеры на каждом шагу не встречаются. А охотники заезжали. Дважды. И больше мы их не видели – как отправились к кладбищу, так и сгинули. Только кони от них и вернулись.

Я недобро прищурилась.

– А коней-то куда дели?

– Стеван забрал.

– А вещи охотников?

Мужик уронил взгляд в землю и промолчал.

– Я-я-ясно, – протянула я, больше не нуждаясь в пояснениях. – Гляжу, тварь-то у вас – именно староста, а не тикса. Неужто никого другого в деревне нет, чтобы этого крыса заменить?

– Нет, господин, – сжал челюсти крестьянин. – Кузнец раньше был. Хороший, мировой человек. Справедливый. Да не ужился со Стеваном – пришлый был, чужак, которого старостой ставить лишь после десятка лет обжитья токмо можно. Но когда Тварь объявилась, кузнец самым первым и сгинул. Следом за невестой своей. А теперь, кроме Стевана, грамоты никто не знает. Да и управляющий в Бероле лишь на него договора выписал.

В этот момент в доме скрипнула дверь.

– Простите, господин, – тут же поклонился мужик, поспешно отступив на шаг. – Извиняйте, коли что не так сказал.

– Да так ты сказал, – невесело вздохнула я. – К несчастью, все так. Подскажи еще: как мне до кладбища добраться?

– От ворот сразу налево. Деревню объедете стороной, а там по дороге прямо. До развилки. На развилке направо свернете… там еще впереди речку увидите. Так вот вдоль речки и пойдете до поля. А уже за полем и могилки сыщете. Лесок там растет – тихий, мирный. Никогда ничего, кроме тишины, в нем не водилось, а теперича…

Мужик, поклонившись в третий раз, поспешно шагнул в толпу, постаравшись затеряться среди односельчан, и я с новым вздохом отвернулась. Блин. Что ж у Стевана за лапа-то такая в городе… как там его, Бероле?.. Что эти несчастные не могут от него избавиться? Не поверю, что ни разу не отписали. Не поверю, что жалобу не слали – Айна говорила, что в Вольнице Королевский суд свое дело знает. Однако до суда-то, видимо, дело так и не дошло. А вот кто и на каком этапе его тормознул – это еще большой вопрос. И почему здешний эрхас об этом не знает, тоже очень интересно. Хотя, конечно, территория большая, деревень много, и все их объехать за короткое время он не способен. Но вряд ли сиднем сидит в своем замке – за землю и за то, что на ней творится, с эрхаса король спрашивает. Так что нечисто тут что-то. Жаль, разбираться недосуг. Да и кто я такая, чтобы лезть в чужой монастырь со своим уставом?

Увидев выползающего на крыльцо старосту, я мимолетно поморщилась: крыса, она крыса и есть. Сперва хитрила, потом зубы скалила, а теперь пятится боком, сволочь, чтобы за хвост не дернули.

– Вот, – неохотно протянул староста исправленный договор, пряча в глазах затаившуюся ненависть. – Оплата, работа, сроки. Все, господин.

Я быстро пробежалась глазами.

– Нет, не все. У тебя написано в «дополнениях», что оплата в случае, если Тварью окажется не тикса, будет произведена согласно «приложению». Что за приложение, какое? Номер, год выпуска… вписывай.

Староста сжал челюсти.

– Приложение к «Закону о договорах».

– Вот так и напиши, – хмуро потребовала я. – А то я – человек простой, в законах неграмотный, таких сложных вещей не разумею. И хочу знать, по какой бумажке ты будешь начислять мне гонорар.

Он скривился, но смолчал и, сбегав за пером, послушно дописал в договоре.

Я перечитала снова.

– И это поправь, – ткнула пальцем в сроки. – Напиши: срок не три дня, как указано, а «от трех до стольких-то дней». Вдруг я за три дня ее не найду?

– Больше пяти дней не дам! – внезапно уперся староста, злобно сверкнув глазами.

– Не давай. Но в договоре укажи причину, по которой требуешь быстрого выполнения заказа. Заодно цену увеличь по статье «за срочность», иначе какой мне смысл корячиться без премиальных? Ты ж, небось, по выходным и праздникам тоже работать не любишь?

Он воззрился на меня в неподдельном возмущении.

– Господин, но это же… это же… так не положено!

– А я жадный, – ухмыльнулась я, откровенно наслаждаясь выражением его лица. – Если не нравится, можешь сказать мне «до свидания». Я не обижусь. Так как?

Староста, пробурчав себе под нос что-то не очень приличное, скис и послушно вписал вторую поправку. Все остальное вроде было написано верно. Но я на всякий случай все равно прочла и только тогда, перехватив договор, черкнула в нижнем левом углу замысловатую закорючку. После чего протянула пергамент обратно старосте и с легким удивлением заметила на его лице гримасу недовольства.

– Что не так?

– Господин забыл вписать свое имя, – в его голосе прорезалась ядовитая насмешка.

Я пожала плечами.

– Впиши его сам. У тебя почерк красивее. И практики больше: я ж говорю – неграмотный.

Взглядом мужика впору было забивать гвозди, а голос уже сочился таким ядом, что одной каплей можно было убить не только лошадь, но и целого слона.

– И как же зовут благородного господина?

Причем слово «благородный» он произнес так, что мне захотелось тут же плюнуть ему в морду.

– Фантом, – сухо ответила я, едва сдержавшись.

Хватит с него и этого. Такому уроду что хочешь отдай – тут же испоганит. А поганить свое новое имя я не хотела, поэтому обошлась внезапно пришедшим на ум «ником». Его один мой приятель по «игрушке» обожал использовать. Шутник был еще тот. Но мне с моими выкрутасами и спрятанным лицом как раз сойдет.

Староста, в последний раз одарив меня злобным взглядом, криво нацарапал на пергаменте «имя исполнителя», а затем, не сказав больше ни слова, ушел, от души хлопнув дверью. Я же поправила неудобный шлем, так и норовивший сползти на глаза, и, запрыгнув в седло, направилась к выходу: до темноты надо было успеть хорошенько осмотреться.