35. Записка с оправданиями

После вечера у Лили мне действительно стало легче.

Не то чтобы мир внезапно починился. Нет. Дрейк никуда не исчез из моих мыслей. Коллен тоже маячил где-то на горизонте. Господин Хорн по-прежнему оставался господином Хорном, а это, согласитесь, уже само по себе было достаточной причиной не слишком расслабляться. Но…

Иногда человеку, оказывается, достаточно просто один вечер посидеть в настоящем доме. А не в каморке при магазине, которую у меня никак не получилось бы назвать уютной.

И тогда сердце наконец перестает бежать куда-то сломя голову. Хотя бы ненадолго.

Утром я даже поймала себя на том, что напеваю что-то себе под нос, пока расставляю чашки по местам. Из старого детского мультика про волшебных медведей.

День тянулся спокойно, и окупателей было немного. Я как раз заканчивала упаковывать большой кувшин, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Я подняла голову. В магазин вошел молодой мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Его лицо показалось смутно знакомым. Где же мы…

А. Ну конечно. Набережная. Один из художников. Он тогда сидел неподалеку от Коллена.

Мужчина дождался ухода покупателей, потом подошел ко мне и вежливо поклонился.

— Госпожа Зоя?

— Да?

— Меня просили передать вам записку.

Сердце почему-то сразу сделало совершенно ненужный кувырок. Коллен. Я взяла сложенный вчетверо листок.

Почерк оказался красивым.

«Госпожа Зоя. Простите, что давно не заглядывал к вам. Последние дни выдались очень хлопотными, и выбраться совершенно не получается. Надеюсь, вскоре все уладится, и я обязательно приду пожелать вам доброго дня лично. Коллен.»

Я перечитала записку еще раз. И почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Очень много дел. Ну конечно. Самая древняя причина на свете. Я усмехнулась. Ну, не очень-то и хотелось. Хорошо что с этим мы хотя бы обошлись без личной встречи.

«Очень занят». Кажется, мужчины всех миров удивительно единодушны в выборе оправданий.

— Спасибо, — сказала я и аккуратно сложила записку.

Художник почему-то не уходил. Стоял возле витрины. Разглядывал сахарницы. Потом солонки. Потом снова сахарницы. С таким видом, будто именно сейчас решал судьбу мировой живописи посредством фарфоровой посуды.

Очень странный человек.

— Простите… — сказала я наконец. — Вы что-то еще хотели?

Он кашлянул. И неожиданно смутился. Вот этого я совсем не ожидала.

— Вообще-то…

Он почесал затылок.

— Да?

— Я хотел попросить вас…

Он снова замолчал.

Господи. Да скажите уже.

— Не обижайтесь на Коллена.

Я замерла.

— За что?

— За… это.

Он неопределенно махнул рукой в сторону записки.

— За то, что он написал про дела.

Я почувствовала, как внутри все снова начинает натягиваться, словно струна.

— Простите?

— Я понимаю, как это выглядит.

Еще бы. Я тоже понимала. Очень хорошо понимала.

— Мужчины иногда действительно так говорят, когда… — Он замялся. — Когда хотят исчезнуть из жизни девушки.

Я скрестила руки на груди.

— Вот видите.

— Но сейчас совсем не тот случай.

Я прищурилась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что знаю Коллена.

— И?

— И потому что последние дни он вообще никуда не выходит.

Я молчала. Он тоже. Потом тихо добавил:

— Он очень болен. Лекарь приходил трижды. Коллену запретили вставать, он даже с постели подняться не может, не то что из дому выходить. Мы с приятелями по очереди помогаем ему. Еду приносим или, вот, поручения выполняем…

Я медленно опустилась на стул.

— Почему же он… — Я запнулась. — Почему написал неправду?

Художник неожиданно улыбнулся. Очень тепло.

— Потому что он мужчина.

Очень содержательный ответ.

— И?

— И потому что ужасно не любит, когда его жалеют. — Он пожал плечами. — Сказал, что если написать правду, вы начнете переживать.

Я тихонько фыркнула.

— Какая самоуверенность.

— Есть немного.

Мы оба невольно улыбнулись. Потом художник снова стал серьезным.

— Просто… не думайте о нем плохо. Он правда собирался прийти. Каждый день собирался. Даже когда на локтях приподняться не мог, чтобы микстуру выпить… Все равно собирался к вам.

Я посмотрела на записку. Внутри было странно. Мне стало стыдно, совсем чуть-чуть.

Не так, чтобы захотелось немедленно бежать через весь город с куриным бульоном, лекарствами и апельсинами. Во-первых, я понятия не имела, где здесь берут апельсины. Во-вторых… Во-вторых, оставалась проверка.

Запад. Лавка старьевщика. Дозор.

Этого никто не отменял. Доверие ведь не появляется просто потому, что человек заболел.

Правда?

Правда же?

Я посмотрела на аккуратно сложенный листок. «Обязательно приду…» Почему-то ужасно захотелось, чтобы это оказалось правдой, несмотря ни на что.

И от этого желания стало как-то совсем не по себе. Потому что сердце, кажется, опять начинало жить собственной жизнью. А я ведь только-только договорилась с ним вести себя разумно. Очень недолго продержались наши договоренности. Очень.