Глава 10

Следующим днем я путешествовал на автобусе через весь город, приближаясь к берегу озера. Наконец, автобус притормозил у нужной остановки, улица Еремеева, о чём неразборчиво прохрипел водитель в динамик.

Кто такой Еремеев я не знал в прошлой жизни, не удосужился узнать и в этой. Единственно знал точно, неподалеку от этой остановки вдоль Онежского озера тянется другая улица, Военная, на которой расположены здания психиатрической больницы. Куда я и направил свои стопы. Вроде бы это должен быть центр города, но казалось, что я попал на век назад. Куда-то пропали обычные городские пятиэтажки. Кривые покосившиеся домишкигромоздились вдоль речки Неглинки, перемежаясь деревянными зданиями покрепче. Мороз для начала марта стоял приличный и сейчас из многочисленных кирпичных труб поднимался темный дым, на морозе моментально приобретающий белый цвет. Людей на улице практически не было видно.

Около огромного штабеля осиновых бревен два мужичка в больничной одежде и телогрейках пилили на козлах дрова на чурбаки.

Рядом с ними покуривал санитар, которого можно было отличить лишь по грязно-белому халату под телогрейкой и потому, что он стоял без дела. Вернее караулил больных, чтобы те не сбежали.

Подойдя к ним, я спросил, как пройти к приемному покою.

— От военкомата направили? — поинтересовался санитар, дыхнув перегаром.

— От него, — вздохнул я и потопал к указанному зданию.

Когда подошел к приемному покою, туда же подъехала скорая помощь. Из нее выскочили два амбалистых фельдшера и на руках вынесли извивающееся в смирительной рубашке, тело.

Связанный больной в это время не молчал, а громко орал, обещая мужикам всяческие кары: оторвать яйца, выколоть глаза и намотать кишки на шею. Видимо, на всякий случай пообещал и мне при встрече выбить зубы. Я же, рассеянно глядя на него, размышлял и пытался вспомнить, когда же у нас должны запретить смирительные рубашки, и этим запретом очень усложнить работу персонала. Но сейчас такие рубашки еще использовали во всю ивановскую, не боясь обвинений в карательной психиатрии.

Зайдя вовнутрь здания и скромно посидев в уголке кабинета, дождался, когда буйного товарища уколют аминазином и слегка затихшего унесут в отделение.

После этого подсел к дежурной медсестре и протянул ей свои документы.

-Ёшкин кот! Людка, к нам еще одного солдатика прислали. Все шлют и шлют, как будто у нас больница резиновая, — ворчала старуха, записывая мои данные.

-Небось, тоже будешь девок на кухне драть? — добродушно спросила она. — Как призывное время наступает, наших дурочек только успеваем на аборты отправлять. Смотри, будешь плохо себя вести, мигом сульфазин в задницу получишь. — строгим голосом добавила она.

По-моему в голосе медсестры звучала легкая зависть. Причина для меня была неясна, то ли она завидовала девицам дорвавшимся до парней, то ли хотела засадить мне в ягодицу шприц с сульфазином. Моего ответа она не ждала и продолжила свою писанину. Заполнив историю, она хотела отправить меня в душ, но удалось, отговорится тем, что я буквально сегодня утром мылся дома.

Перешерстив авоську и не найдя там ничего криминального, кроме учебника по органической химии, медсестра вызвала санитара первого мужского отделения, чтобы тот проводил меня на койку.

-Куришь, — первым делом спросил санитар. Я отрицательно мотнул головой.

Мужик явно расстроился, видимо, рассчитывал выклянчить на шару у меня пачку папирос.

Дальше мы шли молча. В принципе мне было интересно. В прошлой жизни, будучи психиатром, я работал уже в новой больнице, а об этой слышал только рассказы. Зато сейчас появился шанс увидеть старую больницу и побывать в шкуре пациента.

Мы снова вышли на улицу и направились к ближайшему бараку.

Старое деревянное здание было построено еще при царе, когда за качеством еще следили,поэтому еще не рухнуло под натиском времени. Внутри было достаточно уютно, и даже тепло. От только что протопленных круглых печей пыхало жаром.

В большой палате, где стояло пятнадцать кроватей, тоже было тепло. Весеннее мартовское солнце ярко светило в окна, создавая праздничное настроение. И даже металлические решетки на окнах его не портили.

Вот только народ в палате радостным не выглядел. Двое больных привязанные к кроватям сладко храпели под аминазином. Еще четверо играли в карты. Мое появление особого оживления не вызвало. Только трое парней призывного возраста радостно заулыбались и направились в мою сторону. Я в это время убирал в тумбочку содержимое авоськи.

— Эй, ты чо жратву прячешь? У нас так не принято, давай, выкладывай обратно, — заявил рослый парень с татушками на пальцах.

Я огляделся. Санитар, приведший меня, уже вышел из палаты. Картежники не обращали на нас никакого внимания. Лишь один дедок с трясущейся головой сидел на кровати напротив меня и наблюдал за ситуацией.

Ничего, не говоря, я продолжил свое занятие, не обращая внимания на троицу.

Потоптавшись около меня, перейти к более серьезным методам воздействия ребята не решились и от расстройства ушли покурить.

Ну, а если они решат в мое отсутствие проверить тумбочку, то их ждет большое разочарование. Кроме мыла, зубной пасты и учебников они ничего не обнаружат.

Только я закончил с тумбочкой и хотел прилечь, как нарисовался знакомый санитар и повел меня к врачу. Увы, без санитара уйти было невозможно, все двери были на замках.

В небольшой ординаторской было прохладно, из открытой форточки прилично задувало. Но даже этот поток свежего воздуха не мог выветрить запах перегара распространяемый докторами. Их было всего двое, и обоих я прекрасно знал.

Оказывается, заведующий отделением Николай Григорьевич Капустин и ординатор Лева Голиков уже в это время изрядно квасили. Но сейчас они еще не были похожи на тех хронических алкоголиков, какими я увидел их десятью годами позже, придя на работу в больницу.

— Молодой человек, присаживайтесь ко мне, — предложил Голиков.

В следующие полчаса он дотошно выяснял подробности моей биографии, затем начал проверять психический статус.

Капустин, тем временем, интенсивно заполнял гору историй болезни, лежащих перед ним.

На нас он обратил внимание, когда его коллега начал задавать мне различные загадки и поговорки, пытаясь определить степень дебильности.

Естественно, я отвечал ему правильно. А потом предложил

-Давайте доктор я вам тоже загадаю загадку.

Оба психиатра засмеялись, показав, что они ничего не имеют против такой просьбы.

-Худенькую, тоненькую, пятеро держат, пятеро дырочку ищут, двое наблюдают, кто это такая? — спросил я.

Доктора недоуменно начали переглядываться, явно они такой загадки не слышали.

— Ну, ладно, говори, что это такое? Первым не выдержал заведующий.

-Иголка, — ответил я.

Доктора заржали, потом Капустин махнул рукой.

-Все с тобой ясно, иди на хрен отсюда. Проведем стандартное обследование и выпишем. По нашим делам все у тебя в порядке.

Когда обследуемый парень вышел из кабинета. Капустин перестал смеяться и заявил:

— Абраша, достал со своими диагнозами, нам, что, больше делать нечего, как этих допризывников у себя держать? Сегодня же на него телегу накатаю главному, пусть разбирается.

Этого парня по идее надо в неврологию переводить и там обследовать. Ну ладно, раз уж он к нам попал, придется на вопросы военкомата отвечать..

Голиков робко заметил

-Николай Григорьевич, так доктор Кацман этот диагноз почти два года назад поставил. Сейчас у него ляпов намного меньше стало.

-Все равно напишу, — буркнул Капустин. — Надоело его грехи исправлять.

Помолчав, он достал ополовиненную бутылку водки, спрятанную за письменным столом набулькал по четверти стакана себе и Голикову, из ящика достал блюдце с нарезанным лимоном и предложил:

-Ну, что, Лёва, накатим по песят, за все хорошее. Кстати, загадку про иголку запиши, пока не забыли. Завтра Авдеева на работу выйдет, ей расскажу.

Закусив ломтиком присыпанного сахаром лимона, доктора снова взялись за истории болезни.

Интермедия

Прошло несколько дней, как Виктор Гребнев поступил на обследование и сейчас его лечащий врач разбирался с его результатами.

— Николай Григорьевич, послушай, тут проблемы у меня нарисовываются, — обратился он к Капустину. Тот, оторвавшись от чтения газеты, раздраженно спросил:

— Ну что там у тебя опять не так?

— Понимаешь, на рентгеновском снимке черепа у парня немного расширено турецкое седло, рентгенолог пишет, что, скорее всего за счет увеличения задней доли гипофиза. Притом никаких костных эрозий он не видит.

-А, ерунда! — махнул рукой заведующий, внимательно разглядывая снимок, -после тяжелой травмы можно и не такое увидеть, по мне так на опухоль не тянет.

— А вот еще данные ЭЭГ, — Голиков подсунул начальнику длинную ленту с кривыми линиями и заключение.

— Ха, а это уже интересно! — воскликнул Капустин. — У него оказывается битемпоральные очаги судорожной активности в височных долях. А он хоть раз упоминал об эпилептических приступах?

-Да, в том и дело, что нет, — сообщил Голиков. — Ни он, ни мать о подобных приступах не упоминают.

-Ну что же, — глубокомысленно подвел итоги зав отделением. — Допризывника мы обследовали полностью и со стопроцентной гарантией можем написать, что психопатологии, девиации поведения и умственной отсталости не обнаружено. Однако в связи с выраженной неврологической симптоматикой необходим перевод больного в неврологическое отделение для уточнения имеющейся патологии и определения возможности призыва в армию.

Мда, долго я в психиатрии не задержался. Надо сказать, обследовали меня там по стахановски. Прошла всего неделя и вот я снова еду в автобусе, на этот раз к себе домой. В авоське кроме моих вещей лежат еще свернутые в трубку и заклеенные черной бумагой сопроводительные документы. Завтра предстоит новая госпитализация, на этот раз уже в свою больницу. Что интересно накопали доктора, раз направили в неврологию? Ну, ладно, сейчас приеду домой и внимательно ознакомлюсь с результата обследования. Лева Голиков, заклеив их бумагой, наивно думает, что я туда не полезу, а зря.

Приехав домой, первым делом отправился в душ. Надо же отмыться от недельного пребывания в старом деревянном здании с печным отоплением и туалетом типа очко.

Перекусив, чем бог послал и, заварив чайку покрепче, я развернул документы и приступил к чтению эпикриза.

Результаты обследования не радовали. Оказывается, я эпилептик, и хуже того, не исключено, что у меня имеется опухоль гипофиза.

Удивляло только одно, почему при таких изменениях в головном мозгу я чувствую себя прекрасно, и меня ничего не беспокоит.

Мысль пришла в голову неожиданно, возможно, благодаря этим изменениям мне удается изменять свойства лекарств.

Настроение, конечно, упало капитально. Весь вечер я размышлял о своих болячках и их последствиях. Увы, никакого МРТ еще не существует и на приличное обследование рассчитывать нечего.

В итоге вытащил из бара початую бутылку коньяка и хлопнул с расстройства почти стакан.

Коньяк помог. Уснул я практически сразу и не просыпался до утра.

Утром, как ни странно, настроение улучшилось. Позавтракал овсяной кашей и отправился на очередное обследование. В больнице первым делом заглянул в аптеку и порадовал коллег тем, что мытарства в психиатрии закончились, крыша у меня не едет, но теперь придется какое-то время пролежать в неврологии.

Соломон тут же затащил меня в кабинет и, выспросив все, что его интересовало, предложил поработать над очередной партией порошков, дожидающихся моего появления.

Манипуляцию я проводил не задумываясь, на автомате, благодаря долгой практике. По привычке прикинул, что мог бы повторить такую операцию еще раза четыре.

— Конечно, опухоль гипофиза растет, и силы прибывают, — снова пришла в голову неприятная мысль, сопровождаемая мурашками по спине.

И хотя явной связи между предполагаемой опухолью и моими способностями никто не доказал, думать об этом было крайне муторно.

Когана я в подробности не посвящал, сказал только, что с психиатрией все проблемы решены, поэтому он был в неплохом настроении, шутил и даже пообещал познакомить меня со своей внучкой Анечкой.

-Только Анечки мне не хватало, — сердито думал я, поднимаясь по лестнице на третий этаж, где располагалось неврологические отделение. — С Ленкой, по крайней мере, не надо много говорить, только вовремя кивать, в такт её словам. Никогда не думал, что общение с девицами юниорского возраста будет так утомительно. Мне бы желательно общаться поближе с дамами лет тридцати — тридцати пяти. Вот только те на меня не смотрят вообще.

С такими мыслями о женщинах, я и зашел в отделение.

Фурора мое появление не вызвало. Дежурная медсестра забрала себе историю болезни, а меня отправила в палату.

Как и ожидал в палате лежали в основном больные радикулитом, слова поясничный остеохондроз еще не вошли в общепринятое употребление. Все пятеро в приличном возрасте и в основном почти лежачие.

Мое появление их явно обрадовало. Появился молодой парень, которого можно отправлять по посылкам, типа сбегать до магазина за водкой, или сигаретами. А не ковылять самим с больной спиной по мартовскому морозцу.

В отличие от психиатрии врач появился в палате ближе к концу рабочего дня. Бегло посмотрев меня, он сообщил, что обследование придется повторить, потому что данные из психиатрии он в гробу видел, прямо так конкретно и заявил:

-Видел в гробу.

. Кроме этого он сообщил, что запросит старую историю из архива, потому, что из записей в эпикризе ничего не понять.

Когда доктор Уткин вышел из палаты, Василий Иванович Самойлов известный в Карелии вальщик леса и Герой Социалистического Труда быстро скомандовал:

— Витек, а сейчас ноги в руки и бегом в магазин, держи деньги на две бутылки Столичной, и пару пачек Беломора.

Сбегать в ближайший магазин было нетрудно, тем более, что в запасные выходы из больницы были мне известны.

Проблема имелась в другом. По договоренности больницы с заведующей магазином покупателям в больничной одежде водку и курево не продавали.

Поэтому приходилось упрашивать обычных граждан помочь в этом вопросе. Кроме этого мне мешала молодость моего тела. При первом же взгляде на меня, возникали сомнения, а есть ли этому пареньку восемнадцать. Ну, а раз возникали сомнения, продавцы требовали паспорт.

Но в этот раз мне повезло, подходящий кадр нашелся сразу и с удовольствием купил все, что нужно. Обошлась его услуга в бутылку Жигулевского пива.

К сожалению вечером, когда соседи уселись за стол якобы попить чайку, рюмки мне никто не налил.

-Молод еще водку пьянствовать, — заявил Самойлов, когда кто-то заметил, что меня обделили.

В последующие дни меня снова отправили на рентгеноскопию черепа, электроэнцефалографию, Уткин проводил осмотр с задумчивым видом, но молчал, как партизан.

Интермедия

-Итак товарищи, сегодня для обсуждения на консилиуме вам предоставляется история болезни Гребнева Виктора Николаевича 1951 года рождения, направленного в нашу больницу из военкомата, для решения вопроса о пригодности к военной службе в рядах Советской Армии, — сообщил собравшимся лечащий врач Уткин.

В ординаторской его внимательно слушали врачи неврологического отделения, а также заведующий нейрохирургическим отделением и нейрохирург, проводивший оперативное лечение Гребнева два года назад.

По мере того, как Уткину задавались вопросы обстановка в в ординаторской начала накаляться.

Нейрохирурги категорически отвергали все наезды неврологов на раннюю выписку пациента, показывали снимки черепа, где никаких изменений турецкого седла не наблюдалось.

Но больше всего копий было сломано по поводу данных ЭЭГ.

— Где вы вообще увидели очаги эпилептоидной активности? — возмущался зав. нейрохирургией. Вот посмотрите, как они должны выглядеть? И выложил на стол пачку электроэнцефалограмм.

-Ну, а что тОгда мы видим у нашего пациента, пОзвольте вас спрОсить? — налегая на букву О, воскликнул заведующий неврологией, уроженец Вологодской области.

— Понятия не имею, — помолчав, ответил нейрохирург. — Не знаю, как трактовать подобные изменения. Мне кажется, что больной нуждается дальнейшем наблюдении. Возможно, в динамике удастся уточнить характер изменений электрической активности мозга.

После длительно обсуждения коллеги пришли к заключению, что в связи с отдаленными последствиями тяжелой черепно-мозговой травмы, пациент не годен к службе в армии. Данных за опухоль головного мозга в настоящее время не обнаружено.

Учитывая, что больной является работником больницы, ему рекомендовано диспансерное наблюдение цехового терапевта и невролога раз в три месяца.

Так и не решив, как трактовать изменения на ЭЭГ, доктора решили этот вопрос временно опустить. И вернуться к нему после консультации со столичными специалистами.