Глава 27

У Захаровой не горят окна.

Смотрю уже минут десять, прикидывая, где ее может носить. То, что сегодня нет дежурства — точно, это я в первую очередь выяснил… зачем-то.

В принципе, она могла задержаться на работе, это вариант… Но времени уже десять, темень на улице… Какого хера?

Хотя, какая мне разница, какого хера.

Я вообще не понимаю, что тут делаю, зачем приперся, вместо того, чтоб сумку в дорогу собирать.

Хотя, мне собирать-то нечего: смена белья, носки, пара футболок и рубашек. Хорошо, что лето, нет необходимости в теплых вещах.

И на улице комфортно.

Зимой-то я хрен бы так простоял дольше пяти минут…

А сейчас ничего, стою вот… Дурак.

Мишка бы увидел, охерел. И сказал бы, что его младший — гребанный пластилиновый болван.

Гни его в любую сторону, он и сопротивляться не будет.

Я это и сам понимаю, я вообще понятливый, чего бы по этому поводу не думал Мишка.

Просто есть вещи, которые невозможно контролировать.

Я сам не понимаю, каким образом опять оказался под окнами Захаровой, вместо того, чтоб другими делами заниматься и выкинуть уже из головы эту пакость мелкую.

Просто как-то выскочил из дома за сигаретами, шел-шел… И пришел.

И теперь стою вот. И сигарет нет.

Не купил почему-то.

Забыл.

“Лучше бы ты дорогу к ней забыл, дебил”, — голос Мишки настолько явственно звенит в голове, что даже оглядываюсь в легкой панике, боясь увидеть старшего рядом.

Потому что,  ну мало ли… Вдруг он пошерлокхолмсить тут решил…

Хотя, это на Мишку вообще не похоже.

Он из тех, кто может дать совет, кто может поддержать, но никогда не будет настаивать, признавая за каждым право на ошибку.

Правда, и молчать потом, если к нему после этой ошибки, о которой он предупреждал, прибегают с выпученными глазами, не станет. И слушать тоже. И советами больше не побалует.

Кремень с гранитным камушком в груди, блять…

Однако, надо что-то делать.

И я даже знаю, что.

Идти нахер отсюда.

Окончательно. Сколько таких окончательностей было уже…

Пластилин, да… Самому тошно.

Выдыхаю, прищуриваюсь на темные окна… Десять вечера, детское время, точно не спит. И точно нет ее дома…

А где может быть красивая баба темным летним вечером, после работы, если не дома?

Ох, и дурак ты, опер Федотов… И все, что ты творишь — одна больша ошибка. Из разряда фатальных, необратимых.

Изначально все было ошибкой. И теперь она множится, разрастаясь, цепляя на себя снежным комом еще эмоции, обиды, проблемы, недомолвки и прочий мусор.

И становится фатальной, да.

Курить хочется дико.

Осматриваюсь по сторонам, в тщетной попытке найти жертву и стрельнуть сигарету. Но двор не по-летнему пуст, и это тоже раздражает.

И вообще… Пиздуй домой, опер Федотов. Завтра у тебя начнется другая жизнь…

В этот момент в одном из окон квартиры Захаровой мелькает огонек. Словно кто-то ночник врубил. Или, может, подсветку на кухне.

И я срываюсь с места, напрочь забыв про все свои намерения, все мысли и то, что я, блять — пластилиновый дурак!

Осознаю себя уже на этаже Захаровой, с пальцем на кнопке звонка.

Каким образом прошел домофон, хер его знает.

Выдыхаю, и, не давая себе времени на подумать и заталкивая кулаком обратно в глотку истошно вопящий “идиот, идиот!” внутренний голос, подозрительно похожий на Мишкин бас, нажимаю на звонок.

И давлю, давлю, давлю, отсекая все пути к отступлению.

И даже, когда Захарова, распахивает дверь рывком и, воинственно нахмурив брови, смотрит на меня, все еще давлю.

Потому что палец судорогой скрючило, как и всего меня, похоже.

И есть, от чего.

Захарова стоит передо мной в тонкой майке без лифчика, какого-то совершенно блядского телесного цвета и таких же тонких трусиках.

И в первый момент, когда она только-только распахивает дверь. мне кажется, что она — голая.

Это сходу ослепляет, ноги и руки сводит судорогой, а глаза сто процентов лезут из орбит.

Я стою, жму на звонок, пронзительной трелью разносящийся по квартире, пялюсь на нереальное просто зрелище, возникшее передо мной внезапно, без предупреждения, так сердечный приступ схватить запросто можно же!

И наверняка выгляжу откровенным дебилом.

Но ничего с собой поделать не могу.

Все слова вылетают из головы с диким свистом, оставляя только рефлексы. Смотреть, смотреть, жадно, боясь упустить даже самые мелкие детали!

Светлый локон на шее, нежная, словно подсвеченная изнутри кожа, влажный блеск приоткрытх губ. Острые соски, натянувшие тонкий трикотаж. Полоска голой плоти между линией майки и кромкой белья.

Разъяренные глаза.

Она открывает рот, что-то говорит, злобно, язвительно.

Я не слышу.

В ушах гул, да и звонок звенит.

Она толкает меня в грудь, пытаясь закрыть дверь…

Не могу этого позволить! Не могу лишить себя этого зрелища! О чем тогда вспоминать буду в старческом маразме?

Толкает еще раз.

Неожиданно даже для самого себя отмираю, делаю шаг вперед, вообще не обращая внимания на тычки, становящиеся все более злобными и отчаянными.

Дверь с хрустом закрывается за моей спиной, отрезая нас от всего мира, погружая в мрак.

Ее глаза блестят злобно и голодно, удар правой хорош, но для моей дубленой кожи и общего состояния берсерка смешон.

Тянусь к ней, мелкой, бессовестной, такой вкусной, такой необходимой мне сейчас дряни.

Не руками тянусь, всем телом, всей своей сущностью.

Словно голодный к куску хлеба.

Я такой голодный до нее!

Я умирал эти дни, не видя, не чувствуя!

Она мне нужна!

Нужна, блять!

Тяну ее на себя, сопротивляющуюся, брыкающуюся, бешеную, сграбастываю, кажется, всеми конечностями сразу, спеленываю своим телом, ощущая в этот момент нирвану. Блаженство путника, достигшего оазиса.

Подхватываю на руки, жадно кусаю в шею, заставляю взвизгнуть и  ухватиться за шею, повиснуть.

Не могу никуда двинуться, тупо прижимаю ее к стене коридора, мну, тяну, рву все, что мешает, все, что не пускает к ней. К ее телу, ее коже, ее влажной податливой мягкости.

Аська вскрикивает, хрипло и обреченно, ощутив мои пальцы в себе, выгибается, царапает мне шею, плечи, то ли остановить пытаясь, то ли футболку разодрать.

— Федотов… Нет! Нет! Скотина… Нет же! Пусти… — она то кричит, то стонет, то упрашивает, прямо в такт на каждое мое жесткое двиджение пальцами в ней, на каждый мой сладкий грубый укус, и я бы, может, отпустил, реально отпустил, не отмороженный же наглухо, но она течет. Течет мне на пальцы и подмахивает. Осознанно, неосознанно, это другой вопрос. Главное, что ей нравится! Меня это влажное ощущение ее удовольствия выносит за грань мгновенно.

И  все мысли о том, насколько все неправильно, тупо, какой я урод, размазня, дурак, мгновенно пропадают.

Остается только душная, влажная сладость, стоны Аськи, уже переставшей сопротивляться и кричать, а только цепляющейся за мои плечи, беспорядочно, страстно, голодный, жадный блеск ее глаз, жар приоткрытых в изнеможении губ, податливость и нежность.

Я смотрю ей в глаза, когда заменяю пальцы  членом.

Медленно, очень медленно… Чтоб прочувствовала каждое самое мелкое движение, каждый сантиметр.

И она чувствует, клянусь, чувствует!

Я вижу это по наркомански расширяющимся зрачкам, по судорожно дернувшимся губам, по красным пятнам на щеках.

— Ну как, Захарова, — хриплю я ей в губы, ловя сладость и жар дыхания, — нет? Все еще нет?

Чуть выхожу и обратно погружаюсь. Без рывка, мягко и неторопливо, ловя ритм будущего танца.

— Все еще перегорела, да? — усмехаюсь, продолжая двигаться и с удовольствием наблюдая волны кайфа, проходящиеся по коже шеи и груди.

Захарова закрывает глаза, словно в изнеможении, кривит губы, как будто заплакать собирается,  презирая себя за слабость.

— Ненавижу тебя, Федотов… — она стискивает мою шею, уже не царапая, а держась, сжимает бедра, притягивая  к себе, все ближе и теснее, заставляя до упора входить, — ненавижу-у-у…

— Взаимно, Захарова, — шепчу я ей и одним рывком завершаю движение, заставляя ее вскрикнуть жалобно и нежно, раскрыть глаза и в шоке уставиться на меня, — держись крепче, мелкая дрянь…

Захарова, надо отдать ей должное, сразу же понимает всю серьезность предупреждения, прижимается ко мне еще сильнее…

И я срываюсь наконец-то!

Двигаюсь бешено, сильно, грубо, нисколько не заботясь о партнерше, не думая, каково ей: хорошо, плохо, больно, сладко?

Почему-то мне кажется, что все одновременно!

Потому что мне самому именно так: хорошо, плохо, больно и сладко.

Мы с ней сейчас — одно целое, не можем чувствовать по одиночке!

И я для нее, как и она для меня — одна большая ошибка. Неисправимая.

Сейчас мы ее делаем фатальной.

Захарова стонет все громче, стискивает меня все сильнее, выгибается, бьется затылком о стену, раскрывает в крике рот, и я тут же ловлю ее кайф губами, погружаюсь до основания, дурею так, что вообще перестаю понимать, где я и что вокруг. Нихера не важно в этом мире сейчас!

Кроме нее.

И, когда Захарова, закатывая глаза, начинает сжимать меня собой яростно и сильно, кончаю, все так же не думая, так же находясь в своем мире, своей вселенной, в своей ошибке фатальной.

Это — логичное завершение безумия.

И удар кулаком в лицо после того, как ставлю Захарову на ноги и выхожу, тоже логичен.

Ничего другого я не заслуживаю.

Второй удар ловлю, потому что моя вина совсем не означает, что я позволю себя бить чаще одного раза.

— Пальчики не поломай, — говорю я, целуя сжатый кулак, — аккуратней.

— Пошел вон! — рычит Захарова, — сука!

Киваю, привожу себя в порядок, иду к двери.

Захарова молча провожает меня взглядом, полным неутоленной ярости. Она настолько хороша в этот момент, что на мгновение приходит в голову мысль остаться. Поймать эту яростную волну, переплавить ее в кайф, обещающий быть нереально ярким.

Но я уже и без того навторил херни, нельзя усугублять.

А то не смогу уйти, так и останусь у ее ног пластилиновым дураком, которого можно отпинывать сразу после получения кайфа.

И Мишка сможет с полным правом называть меня идиотом.

— И не смей больше… — шипит она мне вслед, — не хочу тебя больше видеть!

Поворачиваюсь, окидываю ее взглядом, навсегда отпечатывая в памяти охеренное зрелище полуголой, только что кончившей, сладкой до боли женщины, настолько моей, что страшно становится. И настолько не моей, что сердце ноет.

— Не бойся, Захарова, — говорю ей, — больше этого не будет. Прощай.

Выхожу за дверь, которую за мной с остервенением захлопывают, сбегаю вниз по ступенькам, выскакиваю на улицу.

И сглатываю горький комок в горле.

Надо же: женщина сладкая, а послевкусие горькое.

Вот она, фатальность…

______________________________

Ты горчишь на губах и крови во рту

Сладкий вкус остается после ночей

Ты смеешься и плачешь, зная, не ту,

И совсем не тебя назову я своей.

Ты пылаешь и таешь, сводишь с ума

И дурманно-полынный тянется след

Но слепа моя ярость, горечь нема

Разорвать бы на части! Сил больше нет

Целовать, ненавидеть, жадно дышать

Понимать, что все это — тягостный сон

Забывать, и, забывшись, слезы глотать,

Комом в горле застрявшие кровь и песок.

24.11.23  М.ЗайцеваМои хорошие, напоминаю, что сегодня последний день Черной Пятницы на !

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НА !ФИНАЛ!ПАРАД ПЛАНЕТ!Друзья, сегодня скидки на самые искрящиеся, самые позитивные истории портала!И мои книги тоже участвуют в этом событии. У меня есть книги с юмором, вы знали об этом? Теперь знаете!Информирую вас, мои хорошие, что по этой ссылке можно найти мои книги с грандиозной скидкой 70%:МАРИЯ ЗАЙЦЕВА - ЧП23

И ВОТ ТУТ ПОДБОРКА КНИГ АВТОРОВ, ПИШУЩИХ САМЫЕ СМЕШНЫЕ И ПОЗИТИВНЫЕ КНИГИ НА СВЕТЕ!

https:// /books/list?tag=9333