Глава 10

— И как нынче чувствует себя мой пациент? — преувеличенно бодрым голосом вопросил магистр Элькос, войдя в родительские комнаты, которые теперь занимала я. — Оу, — издал он восклицание и усмехнулся: — Щечки порозовели, в глазах решительный блеск, хороша, как вешняя заря, и уже вновь рвется в бой. Девочка моя, как вы себя чувствуете?

Он навещал меня уже третий день. После визита монарха, оставившего меня растерзанной в беседке у пруда, маг прибыл спустя час с небольшим, должно быть, король отправил кого-то из гвардейцев первым, чтобы призвать мага. Элькос был сильно взволнован, но когда увидел меня, помрачнел. Поняв, что я не желаю разговаривать, магистр сделал свое дело, дал рекомендации Тальме, и ушел. Камеристка отправилась проводить мага, думаю, тогда и рассказала ему обо всех моих злоключениях.

На второй день Элькос прибыл с раннего утра, но опять не стал вести беседы о том, что произошло между нами с королем. Вновь врачевал быстро желтевшие синяки и разбитую губу, припухлость которой за ночь заметно уменьшилась. Маг посетовал только на то, что не может, как древние целители, вылечить меня за один раз.

— Была бы магия, я бы справился быстро, а телесные раны… — прервав самого себя, он вздохнул, а потом, погладив меня по волосам, подобно заботливому отцу, присел на скамеечку у кровати и просидел так некоторое время, храня молчание.

Меня тяготил его визит. Я всё еще нуждалась в уединении, оно помогало мне собирать воедино осколки, в которые обратилось мое сердце. В тишине и умиротворении родного дома, я искала себя и размышляла о будущем, в котором не желала видеть лжеца и предателя. Понимала, что он не оставит меня в покое. И чем раньше вернусь к любимому мною делу, тем быстрей он может решить, что я готова к новой встрече. Можно было написать дядюшке и передать ему в руки полное управление, однако тут воспротивилась моя душа. Я не желала оставаться в стороне. Теперь у меня были только мои устремления. В них была моя суть и сила.

Монарх обещал не мешать мне. Впрочем, его обещания – пустой звук, если в них нет выгоды для него. А сейчас он хотел вернуть меня во дворец, значит, выгода есть, и помех и вправду не будет. Может быть новая взятка, которая для меня уже мало что изменит в отношении к нему. Но хуже всего, что он имел рычаги давления. Я зависела от него. Пока он готов был идти навстречу, чтобы загладить вину, но что если я стану упорствовать? Что он пустит в ход? Угроза моему делу или роду? А еще Тибад оставался под его властью, хоть и принадлежал мне, но лишь номинально.

— Нельзя выжидать, надо действовать, — сказала я себе вечером второго дня. — Нужно успеть себя обезопасить, насколько это возможно… Проклятье, — выругалась я, ощущая бессилие. И хоть сделано было уже немало за эти годы, но еще недостаточно, чтобы вынудить монарха считаться с нами. Похоже, настало время для сбора совета рода. — Да, завтра же отправлюсь к дядюшке.

В тот же вечер я окончательно вернулась. Запретила себе думать о том, что причиняло боль, и постаралась сосредоточиться на более приятных хлопотах. Для начала сожгла порванное платье и белье, которые ждали своей участи, и в этот костер полетело письмо монарха, которое доставили за день до этого. Я не хотела его даже вскрывать, однако подумала, что там может быть нечто важное, что нельзя упустить, иначе это пагубно скажется в будущем. Однако, пробежав чуть кривоватые строчки глазами, я увидела лишь клятвы, заверения и просьбу о прощении за то, что он сотворил со мной в беседке. Так что сожгла я всё это пустое словоблудие без всяких сожалений.

На следующий день, оглядев себя в зеркало, я решила, что мой внешний вид позволяет покинуть поместье и явиться к его сиятельству. Кликнув Тальму, я велела приготовить мне платье. Еще вечером того дня, когда мне открылась вся правда о моем любовнике, из дворца вместе со сгоревшим после письмом доставили мою одежду, драгоценности, экипаж и даже Аметиста. Последнему я обрадовалась всей душой. Он был для меня лучшим лекарем.

И когда я была уже готова к выезду, появился магистр Элькос, сегодня более оживленный и заметно обрадованный тем, что я больше не лежу в постели безмолвной куклой.

— Как ваше самочувствие, Шанни? — повторил он вопрос.

Окинув себя последним взглядом в зеркало, я обернулась и ответила ему:

— Прекрасно, господин Элькос, вашими стараниями, разумеется. Синяки на моем теле исчезли, на лице не осталось следов королевской ласки, а порванную одежду я сожгла своими собственными руками, как и его письмо. Да, мне определенно лучше. Можете возвращаться к нему и сказать, что в целителе я более не нуждаюсь.

Маг подошел ближе и испытующе заглянул в глаза:

— А в друге?

— А вы мне друг? — спросила я чуть удивленно. — Разве у меня вообще есть при Дворе друзья? Там верноподданные короля, его приближенные и придворные, но друзья… Я таких не знаю.

— Зачем вы сейчас обижаете меня, Шанни? — помрачнел магистр. — Я был вашим другом и остаюсь им. Если вас оскорбляет мое молчание об интрижке короля, то мне об этом было неведомо. Никто не станет говорить мне о вас гадости, потому что я этого терпеть не стану.

— А если бы знали, то сказали бы? — полюбопытствовала я.

Элькос прошел к креслу, устроился в нем и ответил мне долгим задумчивым взглядом. Наконец, поерзал и произнес, чуть растягивая слова:

— Знаете ли, Шанриз… — он на миг поджал губы, явно подыскивая слова, и я усмехнулась, но маг поднял руку, останавливая меня, и продолжил: — Я бы не сказал вам, ваше сиятельство, но не потому что, не являюсь вам другом, а потому что им являюсь. Попытаюсь объяснить. Во-первых, зачастую в парах, где жена ослеплена любовью к супругу, или же попросту опасается глядеть правде в глаза, чтобы не потерять свое видимое счастье, всякая неприглядная правда оборачивается против того, кто принес дурную весть. Проще оправдать неверного супруга и возложить вину на «сплетника», чем принять удар. Мне бы не хотелось рисковать и терять ваше доверие и симпатию. Во-вторых, дорогая моя девочка, как бы там ни было, но вы прожили счастливо с государем три с лишним года…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— В слепоте, — кивнула я.

— И в трудах, коих так желали, — парировал Элькос. — Разве же не ради этого вы пришли во дворец? Теперь ваше дело обрело плоть, и я не верю, что вы готовы отказаться от ваших идей и рискнуть всем. И вот чтобы не ставить вас перед выбором, я бы промолчал, но, — я подняла на него взгляд, — не промолчал бы, разговаривая с королем. И, судя по брани Дренга, именно этим он и занимался до того, как вам стало известно о похождениях государя. — Я подошла ближе к магистру и он усмехнулся: — У вас есть друзья при Дворе, Шанни. Я не могу говорить за кого-то еще, но я и оболтус Олив на вашей стороне. Да и ваша подруга – Айлид Энкетт. Думаю, она бы непременно проболталась вам, если бы знала, но нас сплетники обходили стороной, понимая, что кто-то может выдать вам тайну монарха. Что ж, ее выдала та, кому поспешили донести, желая порадовать, высмеивая вас. И я, признаться, рад, что находился в неведении. Мне было бы неловко и неприятно от своего молчания, но я бы не стал делать вам больно. Однажды, когда вы станете взрослей и опытней, вы поймете, что не во всякое дело стоит совать свой нос. Порой это наносит вреда гораздо больше, чем пользы.

Сцепив пальцы, я прошлась по спальне, в которой происходил разговор. Где-то в глубине души я понимала мага, но обида всё равно не прошла. Хотя, если уж быть откровенной, то от осознания того, что он оказался непричастен к королевской тайне, мне стало немного легче. А в следующую минуту, я порывисто развернулась к своему гостю и спросила:

— Он знает про Селию?

— Разумеется, — кивнул магистр. — Когда государь ищет виновного, что-то скрыть от него крайне сложно. Те, кто стал невольным свидетелем скандала на лестнице, или же услышал от другого, до того дня молчали потому, что опасались монаршего гнева. Он посещал певичку тайно, и об этом никто не должен был знать, кроме пары приближенных, а оказалось, половина дворца смаковала похождения короля. Предать доверие господина мог лишь тот, кто оказался посвящен в его частную жизнь. — Я не стала спрашивать имени сплетника, однако и перебивать тоже не спешила. — Сейчас Его Величество остался без камердинера.

— Морсом, — машинально констатировала я.

— Да, — кивнул маг. — Он не в первый раз подводит короля, но до этого случая умудрялся избегать жесткого наказания, а сейчас… — Элькос ненадолго замолчал, и я подошла ближе. Магистр усмехнулся и произнес короткую фразу, которая не требовала дальнейших пояснений: — Магический допрос.

— И что же теперь? — хмуро спросила я, понимая, что ничего хорошего далее быть не может.

— К чему эти подробности, Шанни? — мягко спросил Элькос. — Достаточно знать, что Двор изрядно опустел. Остались те, кто вам дорог, и кто не оказался замешан в этой грязной истории – их немного.

— Ришемы? — теперь я подошла к магу и присела перед ним на корточки. — Он собирается нанести им удар?

— Вы переживаете за Селию? — удивился маг. — За женщину, оскорбившую вас не единожды?

— Мне нет дела до Селии, — отмахнулась я. — Она – сестра короля, к тому же мать наследника. А вот герцога он щадить не станет. Но мне нужен Ришем, магистр! Я прошу вас донести это до него, прошу заступиться за его светлость. Он не должен «свернуть себе шею».

— Но как…

— Как угодно, но Нибо Ришем должен жить и исполнить обещанное, — отчеканила я и распрямилась. — Прошу вас, господин Элькос, сделайте это для меня.

Маг откинулся на спинку и посмотрел на меня с интересом, а после и вовсе хмыкнул и покачал головой:

— Ай да его светлость, — произнес магистр и коротко рассмеялся. — Вот же шельмец! — воскликнул он. — Нашел себе самую верную защиту! Впрочем, тут и личное исключать нельзя, но как же он ловко подсуетился… Вы теперь союзники?

Я вновь присела на корточки и ответила испытующим взглядом:

— Думаете, он не исполнит обещанного?

— Исполнит, еще как исполнит! — вновь воскликнул Элькос. — Девочка моя, каким бы интриганом Ришем ни был, но данное слово держать умеет. Сейчас вы ему единственный друг… союзник, и это лучший выбор, который он мог сделать. В вашем лице он получил защиту и поддержку, и за это отблагодарит с лихвой. Вы можете на него положиться, Шанриз. Однако я не могу им не восхищаться, не смотря на всю мою неприязнь прежде. Умнейший человек, осторожный и предусмотрительный, когда разум его чист, — маг мне подмигнул, разом дав понять, что намекает на чувства герцога ко мне в пору, когда в фаворе была его ставленница. Я фыркнула и поднялась на ноги. — Хорошо, я постараюсь донести до короля, что вам нужна жизнь герцога. Думаю, сейчас государь пойдет на многое, чтобы поскорей вернуть вас. Но куда вы собрались?

— К дядюшке, — ответила я. — Хочу вернуться к моим делам, это помогает не думать.

— Я провожу вас, дорогая, вы не против?

— Если вам угодно, — ответила я, пожав плечом, и маг немного грустно улыбнулся:

— Вы все-таки еще злитесь на меня, Шанни. Жаль, но я понимаю, вам сейчас больно…

— Мне противно, господин Элькос, — ответила я сухо. — Не хочу говорить об этом.

— Боги с вами, девочка моя, — не стал спорить маг. — Вы готовы?

— Как видите, — сказала я и призвала: — Тальма!

Вскоре мы уже сидели в моей коляске, не той, которую прислал король, а в старенькой с потертыми сиденьями, доживавшей свой век в каретном сарае в поместье. Правда, лошади были впряжены из моей конюшни во дворце, также присланные монархом, но тут я пошла с собой на компромисс, решив, что лошади не виноваты в том, кто их подарил. Любить их от этого меньше я не стану. Магистр, окинув быстрым взглядом коляску, улыбнулся и помог мне забраться внутрь. После устроился рядом и полюбопытствовал:

— Не развалится?

— Не знаю, — я беспечно пожала плечом. — Пока не случится, не узнаем.

— Вы совершенно правы, девочка моя, всему свое время, — усмехнулся маг. — А погода нынче хороша.

— Да, солнце радует теплом, — ответила я, и почти до самого города мы вели пустой светский разговор, не имевший какого-либо особого смысла, разве что скоротать дорогу.

Позади коляски пристроились гвардейцы, сопровождавшие меня даже сейчас. Разумеется, король не мог оставить меня без охраны и пригляда. Мои стражи менялись каждый день, а значит, он каждый день имел обо мне новости. Я новостей о государе Камерата не имела и не желала ничего знать.

Впрочем, на гвардейцев я не злилась, да и глупо было бы злиться на людей, служба которых состояла в подчинении приказам. Потому, увидев их, я поздоровалась с ними с прежней приветливостью, и, как мне показалось, один из телохранителей даже немного расслабился. Может мне и показалось, но все-таки стало приятно, что среди них есть те, кто относился ко мне с симпатией и сочувствием.

И пока мы ехали по предместью, у меня вдруг появилось чувство, что всё произошедшее было дурным сном. Погода и правда радовала. Казалось, что до лета уже рукой подать, хоть и оставалось чуть больше месяца. Рядом сидел магистр, а позади ехали гвардейцы, к которым я уже давно привыкла настолько, что перестала замечать. И если бы не старая коляска, то можно было действительно увериться, что ничего ужасного не произошло, а только мне привиделось. Что на душе моей не было тяжести, и что король так же предан мне, как и раньше. И эта мысль вернула меня к суровой действительности.

— Господин Элькос, — обратилась я к магу, — прошу сказать мне откровенно, сколько любовниц сменил король, пока делил со мной… покои? Если вам известно, конечно.

Магистр обернулся, некоторое время смотрел на меня, а после спросил:

— Вам и вправду нужно это знать? — я ощутила сомнения, но кивнула. Вопрос мага не был лишен смысла, но меня раздирали противоречия. С одной стороны мне хотелось поскорей забыть обо всей этой грязи, а с другой – наконец, узнать истину. — Хорошо, — ответил Элькос. — После того, как я вернулся от вас позавчера, я нагрянул к Дренгу и потребовал, рассказать мне обо всем, что могло тщательно скрываться в прошедшие годы. Во мне бурлили гнев и возмущение, и я сам хотел разобраться, насколько был слеп и глух. Я ведь, как и вы, изначально ожидал его интрижек, но потом, усыпленный вашими с ним отношениями, уверовал, что чистое чувство способно изменить даже взрослого человека, привычки и взгляд на жизнь которого уже обрели плотность очертаний и въелись в кровь.

— И что же сказал Дренг? — спросила я, глядя в спину кучера.

Маг сжал мою ладонь и ответил:

— Ни разу, Шанни. Олив поклялся, а ему я верю, что певичка стала первой интрижкой. До короля ей покровительствовал Морсом. Он имел неосторожность восторженно высказаться о своей пассии. Расхвалил ее голос, красоту, умение вести беседу… страстность, и это заинтересовало…

— Подробности излишни, — поспешно остановила я магистра.

— Как скажете, девочка моя, — согласно кивнул Элькос. — Я считаю, что вам и вовсе не стоит вникать во все эти подробности. Ни к чему терзать себя. К сожалению, я не могу лишить вас боли, не причинив вреда вашему светлому разуму. Но могу привезти настоек, которые дадут вам доброе расположение духа, бодрость и вернут жизнелюбие.

Я подняла руку и усмехнулась:

— Вот уж нет, господин Элькос, покорнейше благодарю. Бодрости и жизнелюбия мне не занимать. Они кипят во мне с рождения, и даже королю не под силу вытравить их из меня. Что до боли, то и она пройдет однажды, в этом я уверена. Чем дальше я от него, тем скорей затянутся мои раны.

Маг покивал, слушая меня, после вздохнул и снова взял за руку. Он мягко сжал мою ладонь, накрыл второй рукой и заговорил:

— Позвольте уж мне, вашему старому знакомцу и человеку, который искренне любит вас, высказаться начистоту. Вы горячи и судите…

— Не стоит, — холодно оборвала я Элькоса. — Сейчас вы скажете лишнего. Я не намереваюсь вновь слушать о своей молодости, неопытности и любви короля…

— О нет, дорогая, — удержав мою руку, прервал меня маг, — я вовсе не собирался уговаривать вас простить его и распахнуть свои объятья. Позвольте мне все-таки изложить свою мысль, даже если она вам покажется неприятной и неприемлемой, все-таки дослушайте до конца, а там, обдумав, поступайте, как посчитаете нужным. Я не буду ни уговаривать вас, ни советовать что-либо, но поделюсь своими соображениями. — Перестав вырываться, я устремила на магистра взгляд. Удовлетворенный тем, что я слушаю, он продолжил: — Так вот, Шанни, как бы там ни было, но он и вправду к вам неравнодушен, и не просто неравнодушен, государь к вам привязан. Вы – первая и единственная женщина, которая интересует его больше, чем тело на ложе… Вы негодуете, однако обещали меня выслушать, и я продолжу.

Вы дороги ему, но за три года ваша жизнь с ним устоялась, приобрела спокойствие и стабильность. Минуту! — воскликнул маг, видя, что я готова прервать его. — Терпение, дорогая, сейчас вы лишь подтверждаете мои слова о вашей горячности. Скоро вы поймете, к чему я говорю всё это. На чем… ах да, ваша жизнь превратилась в тихую запруду. Я не говорю о том, что вы скучны, или же что он остыл и ощутил неудовлетворение, напротив, и я повторю: вы – единственная, кто дает ему больше, чем утоление страсти. И под запрудой я умел в виду, что вы превратились в семью, пусть и не сочетавшуюся браком. Так вот в вашей семье установился свой ход вещей, который не нарушался ни разу. Ему было уютно, ему было хорошо, и он уверовал, что так будет всегда, а потому решил, что может позволить себе… шалость. Теперь, когда его мир разлетелся на осколки, король страдает. О-о, Шанриз, поверьте мне, он похож на зверя, запертого в клетке. А ему необходим воздух и свет, которыми вы стали для него.

— Мне…

— Дослушайте! — воскликнул магистр и покачал головой: — Экая вы вспыльчивая… Он и прежде, когда вы еще не были близки, тяжело переживал ваши отказы. Злился, был раздражительным, теперь же и вовсе то подавлен, то срывает свою ярость на тех, кто оказывается рядом…

— Он своими руками уничтожил свой… наш мир, — передернула я плечами.

— Несомненно, — кивнул маг. — Я, как не оправдывал его, так и не оправдываю. Однако могу сказать точно, что он не откажется от вас. Сейчас, когда его злость поутихнет, государь станет покладист и послушен вам. Он будет готов сделать многое, чтобы выпросить у вас прощение…

— Наступит время взяток? — усмехнулась я.

— Именно. Так вот, по моему скромному мнению, вам стоит их принять. Но нужно помнить, что это обяжет вас принимать и его самого, и его ухаживания, а после вынудит вернуться во дворец. — Я скривилась, но Элькос продолжил: — Шанни, дорогая моя девочка, послушайте старика, он не даст вам прохода. У вас есть два пути: одни в пропасть, другой на вершину. Вы можете вить из него веревки, можете управлять им… в разумных пределах, конечно. Наш государь – человек умный, а потому не позволит делать из себя дурака даже вам.

Отсюда следует, вы можете порвать с ним. Это желание понятно. С чего бы ни начались ваши отношения, и с какими бы чувствами вы ни входили в них, но за эти годы вы прикипели к нему, пропитались духом вашего совместного существования. Оттого вам больно, оттого вы оказались раздавлены открывшейся правдой, и оттого хотите бежать от него. Но, как я уже сказал, государь не позволит вам этого. Какое-то время вы сможете удерживать его на расстоянии, но когда он поймет, что и вправду потерял вас и всё, что он может сделать для вас в этот период, не вернуло ему вашего расположения, он придет в ярость. И тогда всякая милость сменится преследованием. Как любой Стренхетт, он мстителен.

Милая моя, это будет уже не игра с огнем, вы попросту сгорите в пожарище его гнева. Вы и ваш род, а всякие ваши начинания будут преданы забвению. Еще не пришла та пора, когда он не сможет вырвать с корнем едва проклюнувшиеся ростки. Если вы желаете именно этого, то лелейте свою гордость, но готовьтесь после этого стать пылью, которую развеет ветер. Уходить стоило еще до того, как был повержен Ришем. Только тогда всё могло пройти безболезненно. Сейчас уже поздно.

Я не желаю, чтобы с вами произошло именно это. И как ваш друг я говорю вам – возвращайтесь. Не сейчас, пусть он проварится в собственном вареве и будет готов идти на уступки. Король заслужил, чтобы вы получили с него с лихвой за его обман. Так получите! Дайте ему надежду, и он сотворит для вас то, что сейчас называет невозможным. Берите взятки, Шанни, берите и не брезгуйте. А потом возвращайтесь.

Уже какое-то время я слушала мага с мрачноватым вниманием. Сидела, глядя на дорогу, внимала каждому слову и внутренне соглашалась с ним. И насчет мести короля за обманутые надежды, и что Ив будет готов дать мне сейчас много больше, чем дал бы, пока мы существовали рядом в мире и дымке видимого счастья.

Разум был согласен с Элькосом, но душа…

— Я не смогу принять его, — наконец, сказала я, не глядя на магистра. — Как раньше уже не будет. Не хочу подпускать его к себе, а еще меньше желаю видеть в каждой смазливой мордашке соперницу и подозревать. Это разъест меня больше, чем то, что я чувствую сейчас.

— Не надо подпускать, — ответил маг, и я обернулась к нему. — Ваше возвращение вовсе не обязано должно означать, что вы уже всё забыли и готовы открыть ему объятья. Вы вольны ставить условия, и он примет их, уверяю вас. Дайте время вам обоим. А там, как знать… Поверьте, боль однажды притупится. Я достаточно пожил, Шанни, и испытывал разные чувства, потому могу судить о происходящем с высоты собственного опыта. В конце концов, когда-то вы уже начинали с расчета, почему бы и не выстроить ваши дальнейшие отношения с этой позиции? Ему будет достаточно того, что вы рядом и не отвергаете его, а вы продолжите строить новый мир. У вас это недурно получается. В любом случае, у вас есть время всё обдумать и прийти к определенному решению. А потому думайте, девочка моя.

— Предлагаете продавать себя? — невесело усмехнулась я.

Маг укоризненно покачал головой.

— Продавать, — фыркнул он. — То, что собиралась сделать баронесса Дарскейп на торжестве государя, вот это называется «продавать себя». Авансом стало ее непомерное декольте, расчетом она предлагала тело за королевские подарки. Продают для личной выгоды. И, выходит, что из вас двоих именно король готов продавать свои милости за возможность видеть вас рядом. Заметьте, не за тело. Если бы его интересовало только тело, он бы уже пару лет, а то и больше, как остался вашим воспоминанием. Страсть монарха проходит быстро, его же с вами связывает нечто более глубокое. А ему важно, чтобы вы были рядом – вся целиком, со своими заботами, интересами, увлечениями, мыслями. И, стало быть, вы покупатель, а не продавец. — Он улыбнулся и пожал плечами: — Мы все продавцы и покупатели. Пол тут роли не играет. И тело – не основной предмет торга. Каждый из нас чем-то и за что-то платит. Каждый ищет пользу: для себя, для других – какая разница? Это лишь вопрос формулировки и выгоды толкования.

Вновь отвернувшись от мага, я задумалась. Слова Элькоса были полны здравомыслия. Я пришла к королю не ради его любви или места на его ложе, а ради своей собственной цели. И ради этого играла роль, которую отвела мне герцогиня Аританская – кандидатка в любовницы. Я старалась завладеть его вниманием, изумить, приручить, позволяла притрагиваться к себе и целовать, не будучи влюбленной. Я делала это ради своей выгоды, впрочем, в тот момент мне казалось, что сумею вывернуть на дорогу дружбы. Наивность, присущая детям, у которых еще нет никакого опыта, руководила мной. Однако факт остается фактом – чувств у меня тогда не было, лишь желание добиться своей цели. Влюбленность пришла после... и почти угасла еще до того, как он сам привел меня во дворец после увольнения со службы герцогине.

И в первом моем появлении, и во втором Ив был не одинок, у него были женщины. И если графиня Хорнет стала кратковременной заменой мне, то Серпина Хальт провела рядом с ним два года, и это я разрушила их связь. Что до Хорнет, то я еще помнила свое внутреннее торжество, когда поняла, что, сидя рядом с ней, он продолжает искать меня взглядом. А еще не было негодования, когда она продолжала навещать его покои в то время, как я жила неподалеку и пользовалась первой взяткой – должностью помощника королевского секретаря. Даже сама старалась удержать его с той женщиной, пока она собственным языком не разрушила их хрупкие отношения…

Боги! Да ведь я-то и не собиралась занимать места этих женщин! И если от Серпины я пыталась избавиться, как от возможной помехи в моих будущих делах, и лишь в пору, когда пришла влюбленность, вместе с ней явилась и ревность. Маринетт же, напротив, прикрывала меня от страсти монарха. Меня не коробило то, что происходило у меня под боком, я была этому даже рада.

Всё так, но тогда он не был моим мужчиной. Не было нескольких лет совместной жизни, нежности, объятий и клятв, которые король так легко переступил. Не было доверия, а потому не было и боли, рвущей всё мое существо на части. Не так сложно было принять данность, когда он опоил меня, потому что убегать уже не имело смысла. И пусть во мне жила обида, что монарх присвоил себе право сотворить из девицы женщину, не спросив ее об этом, но и влияние мое на любовника заметно возросло. Я ведь не погнушалась им воспользоваться. И обида притупилась, я смогла его принять и ответить страстью на страсть, открыла душу навстречу и приняла, как своего мужчину. Но теперь он уничтожил всё это, и я не представляю, что однажды сумею вновь подпустить его к себе.

Как? Как, скажите мне на милость, забыть о предательстве?! Я была готова к появлению жены, но то была необходимость для Камерата, а тут еще одна любовница… Я не смогу вновь отдаваться ему, зная, что он может с легкостью вновь обойти все данные клятвы! И все-таки магистр прав – я не одна. За мной мой род, род Гендриков, три доверившиеся женщины, а еще есть те, кто ждет перемен…

— Проклятье, — простонала я. — Это же бег по кругу.

Маг сильней сжал мою руку, которую так и не выпустил, и я подняла на него взгляд. Элькос глядел на меня с сочувствием.

— Не терзайте себя сейчас мыслями о том, как сможете подпустить его к себе, — сказал магистр, верно поняв ход моих размышлений. — Для этого прошло слишком мало времени. Рана, нанесенная вам государем, еще сильно кровоточит. Чтобы она начала затягиваться, нужно время. Вам не надо готовить себя к возобновлению отношений, пусть это делает тот, кому они нужны. Слышите меня, Шанни?

Я кивнула и вновь отвела взгляд. Верно, не моя задача искать пути назад. Кто разрушил, тот пусть и строит заново. Прикусив губу, я страдальчески покривилась, а после выдохнула и велела кучеру:

— Везите, любезный, к королевскому дворцу.

Магистр удивленно приподнял брови, и я пояснила:

— Отвезу вас и вернусь в поместье. Я передумала ехать к дядюшке, он мудр, но сейчас я сама должна прийти с собой в согласие. Сколько бы мы не размышляли, но итог один – мы все зависим от короля, а потому ничего не сможем сделать. Не сейчас.

Да, не сейчас. Нужно укрепить позиции рода, тогда скинуть нас будет невозможно. Нужен политический вес, вот тогда король будет вынужден считаться с Доло и его сторонниками. И король сам поможет нам возвыситься. А еще новшества должны пройти на законодательном уровне, так мы обезопасим моих подопечных. Король хочет вернуть меня, пусть возвращает, а я начну укреплять тылы. Еще посмотрим, кто кого переиграет. Придет время, и я смогу сама управлять своей жизнью, а если кому он и станет мстить, то только мне, потому что остальные будут уже недосягаемы.

— И вновь глазки загорелись, — улыбнулся Элькос. — Обожаю видеть вас такой, моя дорогая. Я всегда испытывал к вам слабость. В детстве вы завораживали меня своим озорством, в юности – предприимчивостью, а сейчас я восхищаюсь силой вашего духа. И знаете, если Амбер я бы мог сравнить с нежным оранжерейным цветком, то вы мне видитесь диким плющом. — Я ответила изумлением во взгляде, не понимая, как воспринимать слова мага, и он рассмеялся: — Это комплимент, Шанни! Я хочу сказать, что вы из той породы людей, которых невозможно сломать, потому что они всегда найдут опору, по которой вновь поднимутся вверх. Я рад, если мои слова оказались полезны.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ. — Мне есть, над чем поразмышлять, и этим я как раз собираюсь заняться, когда мы попрощаемся.

Кони остановились перед дворцовыми воротами. Признаться, сердце мое затрепетало от волнения, но вернулся мрак разочарования, и мне стало не по себе. Магистр, заметив перемены, не стал тянуть и продолжать разговор. Он выбрался из коляски, поклонился и уже намеревался уйти, но вдруг шлепнул себя ладонью по лбу и произнес:

— Простите, Шанни, совсем запамятовал. Айлид велела мне просить у вас позволения навестить вас. Вы не ответили на ее записку, и ее сиятельство переживает, что вы более не желаете ее видеть. Что мне ей ответить?

— Я не читала ее записки, — призналась я. — Тальма приносила корреспонденцию, но я не стала просматривать. Передайте графине Энкетт, что я рада видеть ее, и что к ней у меня нет ни обиды, ни предубеждения. И не забудьте о герцоге.

— Передам и сделаю всё, что в моих силах, — маг вновь склонил голову. — До встречи, Шанриз.

— Д встречи, господин Элькос, — ответила я. А после велела кучера, снова переменив планы: — К госпоже Хандель.

Я хотела лишь заглянуть к вдове, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо, но задержалась на два часа. Стоило перешагнуть гостеприимный порог, и все прочие переживания отступили. Я будто глотнула благословенного нектара и, слушая Солиду, ощущала прежний подъем и желание действовать. А пока коммерсантша рассказывала мне о послании адвоката, в котором тот сообщил, что намеревается посетить господина Пьепа, появился и он сам.

Господин Раскал оказался невысоким подвижным человеком с умными хитрыми глазами. Фьер знал, кого выбрать, в этом я убедилась, пообщавшись с адвокатом. Этот человек был словоохотлив, остроумен и уверен в себе. Он немало повеселил нас с госпожой Хандель, живо описывая озадаченную физиономию вероломного компаньона. Но более всего впечатление произвело его признание:

— Это совершенно провальное дело. Ни единого шанса, потому что твердолобые судьи будут на стороне Пьепа. И в этом их сложно упрекнуть – они вынуждены опираться на законы. — И когда я, помрачнев, уже собиралась спросить, что же мы можем сделать, адвокат, ослепив меня улыбкой, объявил: — Я в восторге! Всегда мечтал взяться за что-нибудь этакое. И знаете, что я вам скажу, ваше сиятельство? Я собираюсь выиграть.

— Значит, все-таки шансы есть?

— Ни единого, — жизнерадостно ответил господин Раскал. — Но есть лазейки, которые я хочу использовать. К тому же барон Гард на вашей стороне, а он имеет некоторое влияние. И есть ваша заинтересованность этим делом, это тоже играет нам на руку. А главное, у нас есть свидетели Пьепа, и они станут нашими. Я умею задавать вопросы правильно. И всё это вкупе позволяет мне сказать со всей уверенностью, что мы вполне можем сделать невозможное и выиграть. Господин Пьеп вытряхнет карманы, в этом можете быть уверены.

— Пусть Боги благословят нас, — улыбнулась я.

После этого уезжала я от вдовы в приподнятом настроении. Сейчас моя голова была занята болтовней господина Раскала и размышлениями, как я могу посодействовать успеху. Полная воодушевления я решила заехать еще и к Фьеру, чтобы посоветоваться с ним, как с человеком, который имел непосредственное отношение к судейским разбирательствам, однако его милость куда отбыл, и мне пришлось смирить свой энтузиазм. После этого я приказала вести меня в поместье, дядюшку я решила не навещать, пока не приду к полному согласию с собой. Мне не хотелось ставить его перед выбором: я или весь род. Это было тяжело и неприятно. Он любил меня, к тому же долг велел защищать женщин рода от любого посягательства и оскорбления. Но был еще весь род, который стал нам с его сиятельством поддержкой и опорой. Они все зависели теперь от меня и моих отношений с королем. А еще были три женщины со своими семьями, доверившиеся мне. Они тоже зависели от меня, вся их дальнейшая жизнь зависела от удачи затеянного предприятия, а значит, от государя.

— Проклятье…

При воспоминании о короле настроение мое начало портиться, но тут в помощь пришли слова магистра, и я понемногу расслабилась, вновь переложив на плечи виновного старания к моему возвращению. А потом мне припомнилось и упоминание состояния государя, и в это мгновение я ощутила даже нечто сродни удовлетворению. Выходит, ему тоже было больно. Что ж, пусть познает глубину той пропасти, в которую упала я, узнав о его измене.

Мне хотелось верить, что он все-таки увидит вину в себе, а не в том, кто раскрыл обман. Иначе все эти терзания бесполезны. Иначе выходило, что король переживает из-за огласки, а не из-за своего предательства. В первом случае он был мне противен, как любой лицемер, готовый творить мерзости, прикрывшись кем-то другим. А вот во втором я еще могла надеяться, что он хоть что-то осознает, сделает вывод, и тогда… быть может… когда-нибудь я смогу ему вновь довериться. Хотя бы ради других.

Признаться, сейчас я не верила, что можно вернуть и четверть того, что было между нами. Да что там! Само возвращение во дворец продолжало вызывать во мне ярый протест. При мысли об этом меня охватывало негодование, и негодование мешало принять душой слова магистра Элькоса. Разум был склонен с ним согласиться, но сердце…

— Надо перестать бесконечно думать об одном и том же, — сказала я сама себе. — Пусть всё идет, как идет. Да, именно так, — я выдохнула, и равновесие вернулось.

К поместью я подъезжала уже совсем спокойная, размышляя над тем, что стоит сделать в ближайшее время, а что можно считать второстепенным. И этот привычный ход размышлений действовал на мою душу, как обещанный настой магистра Элькоса, рождал бодрость и желание действовать. А еще я ощутила голод, впервые за эти дни мне по-настоящему захотелось есть, потому первое, что я произнесла, войдя в двери особняка, было:

— Накройте на стол, и пусть он прогнется от количества блюд. Я голодна, как волк в зимнюю стужу.

— Вас дожидается посетитель, — с поклоном произнес дворецкий, едва я замолчала.

— Накрывайте на две персоны, — машинально ответила я и застыла, осознав, что у меня появился гость: — Кто?

— Его сиятельство граф Дренг, — сказал дворецкий, и я выдохнула, потому что готова была принять кого угодно, только не короля, но именно ему указать на двери я не имела ни права, ни возможности.

— На две персоны, — повторила я. — И поживей, иначе я за себя не ручаюсь. Вы весьма аппетитны, Валдер, вы это знаете? Ваш филей должен быть невероятно нежным и сочным, так что берегитесь, — я подмигнула опешившему дворецкому, и он, осознав, что я шучу, склонил голову:

— Одной ногой я уже на кухне, ваше сиятельство. Филей мне дорог, к тому же он совсем неблагороден.

— Предлагаете обглодать моего гостя? — задумчиво спросила я. — Его сиятельство пойдет лишь на закуску, вы же видели, насколько он худощав. А потому спешите, Валдер, спешите, — пропела я и устремилась к лестнице.

Однако успела подняться лишь на один пролет, потому что сверху донеслось:

— Прочь клыки от моих костей, ваше кровожадное сиятельство, они вам не сдались.

Подняв голову, я увидела Дренга, перегнувшегося через перила.

— Дичи не должно подслушивать охотников, — заметила я. — Но вам не о чем беспокоиться, вы даже на вид невкусный. Доброго дня, Олив.

— Я аппетитный, — не согласился болтун. — А под красным Мирано и вовсе становлюсь изысканным. Доброго дня, Шанриз, — улыбнулся он и направился мне навстречу.

Приблизившись, Дренг скользнул по моему лицу пытливым взглядом, а после поцеловал руку и сам уместил ее на сгибе своего локтя.

— Вы чудесно выглядите, — отметил фаворит. — Свежи и прелестны.

— Спасибо магистру Элькосу, — ответила я с прохладной улыбкой.

— Я не то, хотел сказать, — помрачнел граф. — Простите, ваше сиятельство.

— За что? — удивилась я. — Не вы же меня терзали. Но оставим неверного ревнивца, о нем я вовсе не желаю разговаривать. Но вам, Олив, я рада. Идемте, сейчас нас накормят, а то и ваши кости уже начинают казаться мне съедобными.

Дренг мазнул по мне взглядом и проворчал:

— Признаться, уже и не знаю, о чем спорить. Не далее пары минут назад я уверял в своей аппетитности, а сейчас, глядя на ваш оскал, каковой вы выдаете за улыбку, очень хочу уверить в своей несъедобности. Однако это будет лицемерием, но и попасть вам на зуб не желаю. Сойдемся на том, что я аппетитен, но совершенно несъедобен.

— У меня от вас уже в висках ломит, — пожаловалась я и остановилась перед гостиной: — Прошу, ваше сиятельство. — А когда мы вошли и устроились в креслах, я задала главный вопрос: — Что привело вас ко мне, господин граф?

Дренг закинул ногу на ногу, некоторое время смотрел на меня, а после улыбнулся и произнес:

— И все-таки вы красавица, Шанриз. — Я ответила ему ироничным хмыканьем, и королевский любимец надменно продолжил: — Я признал это давно, причем, прилюдно, а потому ваше «хм» совершенно неуместно. — Склонив голову к плечу, я продолжала с интересом наблюдать за фаворитом.

Коротко вздохнув, Дренг достал из потайного кармана запечатанный конверт и протянул мне. Я его не приняла, лишь демонстративно задержала взгляд и вновь подняла его на своего гостя. Олив улыбнулся и сказал уже без всяких игр:

— Возьмите, Шанриз, вам понравится содержимое. Обещаю.

Я ожидала, что это будет новым посланием от короля, которое его фаворит доставил лично с единственной целью, чтобы убедиться в том, что оно открыто и прочитано, но последняя фраза графа поколебала эту уверенность. Все-таки забрав конверт, я посмотрела на печать. Это был оттиск государственной печати, а не личной, как бывало с письмами монарха, и потому, бросив на Дренга любопытный взгляд, я вскрыла послание и достала документ. Пробежав его глазами, я вновь поглядела на Олива.

— Это же… — начала я, но замолчала и жадно вчиталась в содержание документа. — Дарственная?! Он отдает мне…

— Тибад, — улыбнулся фаворит. — Теперь это действительно ваше графство. Оно отдано вам в полное владение с правом передачи по наследству.

— Боги, — сглотнула я, опять посмотрела на Дренга и вдруг рассмеялась, громко и издевательски: — Хороша взятка! — воскликнула я, ощутив прилив негодования. — За что именно? За измену? За то, что собирался со мной сделать, или же за пощечину?!

Олив промолчал. Его взгляд вновь стал испытующим. Отложив послание на столик, я поднялась на ноги и отошла к окну. Глядеть в него мне не хотелось, но на глаза неожиданно для меня выступили слезы, и нужно было их спрятать. Кажется, о покое говорить было еще рано, я лишь сумела задавить обиду, но не пережила ее, не переварила. Сейчас мне вроде бы полагалось радоваться, но вновь стало мерзко и горько. Откупается… Он всего лишь откупается!

— Шанни, — голос Дренга прозвучал мягко.

Я почувствовала, как его руки легли мне на плечи. Порывисто развернувшись, я прижалась лбом к груди графа и до боли закусила губу, чтобы вновь подавить ненужные страдания. Олив помедлил, а затем обнял меня. Он ничего не говорил, не гладил и не успокаивал, просто был рядом и ждал, когда минута слабости минует. Я была благодарна этому мужчине за его чуткость и понимание, а еще за поддержку, потому что, как бы там ни было, но он оставался другом короля.

— Не говорите ему, что я плакала, — произнесла я глухо. — Скажите, что я была весела и ни разу не вспомнила о нем. Не хочу, чтобы он знал о моих переживаниях, они ему безразличны.

— Это не так, — ответил Дренг. — Ему плохо без вас, Шанриз. Он страдает…

— А мне без него хорошо, — вновь зло отчеканила я и отстранилась. — Мне без него восхитительно! Никто не следит за каждым моим шагом. Мне не приходится постоянно быть сдержанной, чтобы не навлечь гнев на кого-то лишь за то, что я ему улыбалась. Мной не руководят и не говорят, что мне надо делать. А главное, больше никто не дает лживых клятв и заверений. — Вернувшись в кресло, я закинула ногу на ногу, и усмехнулась: — Как же хорошо быть королем, не находите, Олив? Можно обижать, топтать, выкручивать в свою пользу и остаться тем, кому сочувствуют. Бедный Ив! Он так любил, что пришлось освежать эмоции! Так сожалел, что ударил, получив сопротивление на новую низость, которую едва не совершил. Теперь готов откупаться.

Дренг приблизился и уселся перед моим креслом прямо на пол. Он подтянул колено к груди и посмотрел на меня с сочувствием.

— В вас говорит обида, — по-прежнему мягко произнес граф.

— И сколько их скопилось за эти годы! — отмахнулась я. — Однако я каждую из них поборола и продолжала верить ему, была честна и открыта, я почитала его едва ли не за мужа! — воскликнула я и оборвала саму себя, но выдохнула и продолжила чуть хрипло: — Он был мне дорог, Олив, по-настоящему дорог. А теперь все его ласки кажутся мне всего лишь гадким враньем, и я не понимаю, зачем ему было мне лгать.

— Наверное, потому что не лгал, — немного грустно улыбнулся Дренг. — Иначе не страдал бы вместе с вами. Я не оправдываю государя, не думайте. Всего лишь говорю о данности. — Он чуть помолчал, а после продолжил: — Признаться, изначально я увидел в вас обычную искательницу королевских милостей, тем более вас вела герцогиня Аританская. Я не принимал вас всерьез и не мог понять, что же такое необычного увидел в вас Ивер. Миленькая, резвая, предприимчивая… странная. Помните облаву в лабиринте? — я скользнула по нему взглядом и кивнула. — Так вот тогда я не придал особого значениям играм, которые затеял король. Мне казалось, что он просто забавляется, но лишь до того момента, пока не увидел его после вашего разговора по окончании турнира.

Еще ни один отказ он не переживал так тяжело. В общем-то, и отказов почти никогда не было. Он брал любую женщину, они сами шли ему в объятья. Кто опасался сказать – нет, кто жаждал сказать – да. За всё время, что я его знаю близко, а это десять лет, монарху смели отказать всего лишь три женщины. И каждую из них он отпустил безболезненно. К чему упорство, когда его дворец полон дичи? Пытался отпустить и вас, но… Вы стали его наваждением, Шанриз.

Поняв это, я начал… изучать вас. Мне хотелось понять, кто же, наконец, смог приручить «камератского волка». И тогда я сделал вывод, что вы примечательнейшая личность, ваше сиятельство. Неординарная, способная заворожить не столько своей женственностью, но внутренней силой и тем светом, что исходит от вас. Кроме одного раза, вы не просили должностей для ваших родственников. Остались холодны к богатствам королевской сокровищницы, и вы не стремились подчеркнуть свое положение перед другими придворными. И когда Ив оказывается озарен вашим сиянием, темная душа монарха становится светлей и чище. Его гневливость снижается, он становится спокойным и уравновешенным. Тот, кто знает его близко, поймет меня, потому что видел короля без маски, в которой он обычно предстает перед подданными.

Это весьма сложный человек с жестким… жестоким норовом. Он подвластен вспышкам ярости, которую не может сдерживать и дает пламени пожрать свой разум. Но вы каким-то чудом умудряетесь сдерживать того зверя, которого мы так хорошо прежде знали. Даже когда вы покидали дворец, государь оставался умиротворенным и в добром расположении духа. И знаете еще что? — я ответила Оливу хмурым взглядом: — Будь на вашем месте другая, он бы не сумел остановиться. Я был в тот день рядом с беседкой и видел… простите, — Дренг покривился и отвернулся, избегая моего взгляда: — Ивер привез меня с собой, чтобы я сумел остановить его, если он перейдет грань. Я был уже рядом с беседкой, готовый вмешаться, когда он ударил вас, но так и не успел войти, потому что его разум вдруг посветлел. После этого я отступил…

— Ваше сиятельство, — сухо начала я, желая остановить поток его слов, но Олив мотнул головой и поднял руку, прервав меня.

— Я не оправдываю его, клянусь, — сказал фаворит. — Более того, с того момента, как он ушел от вас, я избегал его общества, потому что… потому что сам был полон негодования за то, чему стал свидетелем. Мне не хотелось разговаривать с ним, да и о чем говорить, когда я столько раз его предупреждал?! Я говорил, чем может кончиться дело, но… проклятье, — выругался граф, и я поняла, что последнего он говорить не собирался. Вздохнув, Олив продолжил: — Я пытаюсь сказать вам, что все эти годы был на вашей стороне. Не позволил ему упустить вас и сейчас делал всё возможное, чтобы удержать от глупости. Вы нужны ему, вы нужны всем нам…

Хмыкнув, я потянулась, забрала со столика дарственную и, снова пробежав ее глазами, уронила себе на колени.

— Вы… хотите отказаться? — спросил Олив.

— Отнюдь, — ответила я. — С чего бы? Я принимаю этот дар. Однако я не могу ответить на ваши чаяния, ваше сиятельство. И мне вовсе не польстило, что вы видите во мне склянку с успокоительным зельем для безумца. Похоже, и он видел во мне нечто подобное, раз так легко отправился покорять чужую любовницу… — Зло хохотнув, я воскликнула: — Он отбил ее у Морсома, Олив! О какой любви вы говорите, если же он сражался за другую женщину? А после содержал, купил дом…

— Нет! — воскликнул в ответ граф. — Неверно! Не совсем так, — уже тише продолжил он. — Содержал ее Морсом. Это он купил ей дом и посещал тайно от супруги. Но… его сиятельство имел неосторожность похвалиться своей любовницей, тем, что она влюблена в него без памяти и не променяет ни на кого другого. Морсом был слишком самоуверен, слишком громко хвастал. Результатом стал спор. Первым вызвался потягаться с камердинером виночерпий, но потерпел неудачу. После решились сыграть в эту игру приятели-пажи, однако и им было отказано. Даже я ввязался в глупую забаву. Не скажу, что усердствовал, мне было просто скучно и любопытно в равных долях. Государь, как судья и наблюдатель, ездил в оперу, чтобы проследить за ходом спора. — Я впилась взглядом в Дренга. — В антрактах мы отправлялись в ее гримерку с цветами и подношениями. На каждое представление один из спорщиков, разве что пажи, как обычно были оба за одного. Король наблюдал наше появление на представлении, после отсылал с нами переодетого гвардейца, чтобы он увидел итог и передал монарху, не исказив истину. Она отказала всем. Цветы приняла, подарки вернула, в визитах отказала. Морсом был счастлив, а король… Он поддался общему азарту и решил «стряхнуть пыль», как тогда выразился. Поверьте, он не намеревался вступать в связь, лишь показать, что дамочка ждет более выгодного покровителя.

— Но вступил, — усмехнулась я. — Выиграл и решил воспользоваться наградой в полной мере.

— Да, — чуть помедлив, кивнул Дренг. —  Король выиграл, Морсом остался ни с чем…

— И уязвленный, отомстил, как смог – пустил сплетню, — констатировал я. — Возможно, даже надеялся, что слухи долетят и до меня. А Ив Стренхетт увел у камердинера любовницу, посещал ее в доме, который купил камердинер, а потом превратил разум камердинера в кашу за то, что я узнала об измене. Браво! — взяв дарственную, я поднялась с кресла. — Закончим на этом. Довольно грязи, оставьте ее королю. Он в ней освежается. И если продолжите, то мы с вами разругаемся, ваше сиятельство. Желаете со мной отобедать? У меня сегодня появился аппетит, и мне не терпится его утолить, пока он вновь не исчез.

— С удовольствием задержусь у вас и клянусь более о короле не говорить, если вы этого не пожелаете, — поднявшись на ноги, улыбнулся граф. — Где вы пропадали?

— Навестила госпожу Хандель, — с готовностью ответила я, стремясь поскорей позабыть об очередных откровениях. — Знаете, мы затеяли тяжбу, разве я не рассказывала о низкой выходке компаньона почтенной вдовы? Адвокат говорит, что мы обречены, но намеревается потягаться с законом.

— Нет, я об этом еще не слышал, расскажите…

И мы отправились в столовую, где уже был накрыт стол. О короле в тот день более не было произнесено ни слова.