Глава 17

До полицейского участка от дома начальника Алтайского округа дошли быстро, да и что там идти — метров пятьдесят. Сразу прошли во двор и тут же на нас обрушился гул голосов: Штильке с кем-то ругался, перекрывая своим пронзительным голосом ответы оппонентов.

— Вы что творите, вандалы⁈ — кричал он.

Ему возражали сразу несколько человек, но из-за его криков было не разобрать, что именно отвечают.

— Полицейские никогда такого нагоняя не получали, — усмехнулся Зверев.

— Да слышу, устроил им взбучку Василий Константинович, — согласился с Дмитрием Ивановичем.

Мы подошли к прозекторской, в которой, собственно, и скандалили. Нам навстречу выскочил лощеный молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Я точно его где-то видел, но не смог сразу вспомнить, где именно.

Через открытую дверь окинул взглядом прозекторскую. В ней свободного места практически не было, пол, столы — все было уставлено ящиками, одни были забиты досками, другие стояли открытыми. Полицейский смущенно топтался в углу, Штильке, воинственно задрав густую, жесткую бороду, наседал на него, потрясая кулаками.

— Василий Константинович, не надо так ругаться, сейчас все сделаем! Уже за телегами отправили людей, — увещевал разбушевавшегося общественника урядник.

Когда мы вошли, он просто выдохнул, радостно кинулся к Звереву и, схватив его руку, начал трясти.

— Как я рад! Как рад, что вы изволили так вовремя прийти! — в его голосе слышалось неподдельное облегчение.

— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался Зверев.

— Сейчас будет! — рявкнул Штильке. — И драка будет, и мордобой, и членовредительство! Это надо же так свалить в кучу ценнейшие приборы! Им требуется деликатное обращение!

Он взял в руки барометр, протянул его Звереву.

— Это заберите к себе, в метеообсерваторию.

— Я все заберу, не переживайте, Василий Константинович, — уверил Штильке Зверев.

В прозекторскую заглянул мужик, снял шапку и смял её. Он топтался на пороге, не смея — или побоявшись — войти внутрь.

— Что грузить? Куда грузить? — пробубнил он.

— Сами погрузим. Здесь все слишком хрупкое и слишком ценное. Соломы в воз подстелил? — Штильке, грозно задрав бороду, уставился на извозчика.

— Обижаете, господин хороший, солома в телеге — первое дело, — кажется мужичок обиделся.

Оборудование и приборы из лаборатории Засса переносили втроем, полицейского и извозчика Штильке не подпустил к имуществу покойного немца на пушечный выстрел. Они стояли в паре метров от телеги, наблюдая за переноской. Через полчаса прозекторская опустела.

— Вот что, голубчик, езжайте до метеообсерватории, знаете где? — уточнил у извозчика Зверев.

— Да как же не знать-то? — развел руками мужик. — На Первой Прудской вроде. Город-то у нас небольшой, не Питер чай, не Москва.

— Вот и отлично, туда и езжай. Только чтобы осторожно мне, шагом, шагом, — Зверев погрозил ему пальцем. — И без меня чтобы не разгружал!

— Да понял я, понял, господин! — мужик взял вожжи и, крикнув:

— Но! Пошла, родимая! — пошел рядом с телегой.

— Федор, я за своей коляской и на Прудской, в обсерваторию. Ты со мной?

— Нет, Дмитрий Иванович, нам с господином Штильке поговорить надо, — отказался я от предложения, хотя поучаствовать в сортировке и разборе имущества Засса очень хотелось.

Мы со Штильке вышли на Московский проспект.

— Пройдемся, Федор, — предложил Василий Константинович. — Не против неспешной прогулки со стариком?

— Да что вы, ну какой вы старик? — возразил ему. — Да вашей энергии любой юноша позавидует. И потом, пятьдесят три года — разве это возраст?

По проспекту проезжали коляски, пассажиры которых, завидев Штильке, поднимали шляпы. Штильке со всеми чинно раскланивался, и неторопливо шел дальше, опираясь на трость. А я свою снова забыл, оставил в доме Зверева. За столько лет здесь так и не смог привыкнуть к этому аксессуару, который стал для меня скорее помехой, чем помощью при ходьбе.

Василий Константинович тоже обратил внимание на это обстоятельство.

— Не соблюдаете приличия, Федор Владимирович, — усмехнулся он. — Не боитесь показаться несолидным? С вашим-то состоянием пренебрегать общественным мнением не стоит.

— С моим состоянием общественное мнение можно вообще со счетов скинуть, — я пожал плечами. — Но сейчас разговор не об этом. Дмитрий Иванович упомянул, что Фердинанд Егорович Засс просил вас что-то передать мне.

— На словах, — тут же уточнил Штильке. — Только на словах.

— И?.. — я невольно остановился, ожидая, что скажет друг покойного ученого.

— Последнее время Фердинанд не в себе будто был. Все ему казалось, что за ним следят. Он много раз об этом говорил. Вот дословно: «это страшные люди, Базиль, очень страшные. Даже безжалостные. Они не остановятся, ни перед чем не остановятся», — и когда говорил это, вздрагивал от каждого шороха.

— А лично мне что просил передать? — я уже сгорал от нетерпения.

— В вещах Засса нет его архива, — снова ушел от ответа Штильке. — У него был очень хороший, большой и — самое главное — систематизированный архив. Я хотел забрать его себе. Злоумышленников, видимо, кто-то спугнул, но все равно часть бумаг Засса они похитили. К счастью, этого не случилось с вашими бумагами.

Я выдохнул. Сам не замечал, в каком напряжении жду ответа.

— Где они? — мне хотелось поторопить его, но Штильке погладил бороду, приподнял шляпу, раскланялся с спешащим навстречу нам господином. И только после этого ответил:

— Фердинанд Егорович сказал мне, что твои бумаги нельзя держать не то, что в его лаборатории, а даже в этом городе. Он передал их Обручеву, когда Владимир Афонасьевич готовился к экспедиции. И взял с него слово, что тот вручит и дневник, и документы, и перевод тебе, когда ты догонишь их в дороге. Но потом переживал сильно, удалось ли сделать все втайне, не заметили ли преследователи.

— Кого он боялся? — спросил я, хотя сам уже знал ответ.

— Он впрямую их не называл, говорил, что за ним придет фигура с тысячами лиц, — Штильке пожал плечами. — Я так понимаю, что тут замешаны масоны, но не уверен. У старика путалось сознание и я давно замечал, что он путает свои фантазии с реальностью. Так что в любом случае тебе предстоит встретиться с Обручевым.

— Благодарю вас, Василий Константинович, — сказал я искренне.

Действительно, было такое чувство, словно с души упал камень.

Проводив Штильке почти до самого дома, решил выйти на берег Оби и прогуляться. Дошел до дома, про который мне рассказывал Зверев.

Место неплохое. Неподалеку пристань, не сказать, что вокруг безлюдно, но в то же время это почти окраина города. Сам дом стоит в глубине участка, окружен высоким забором. Видимо, совсем недавно разбит молодой, еще чахлый сад. Несколько яблонь, подвязанных к длинным шестам, кусты крыжовника, смородины, клумбы с цветами. Кустарник, кажется сирень и жасмин, рос вокруг беседки, резной, светлой, видно, поставленной совсем недавно — дерево не успело потемнеть. Заметил в саду иргу, пару облепиховых деревьев.

Немного на отшибе от дома, сразу у спуска к реке, стояла небольшая, крепкая банька.

Мне понравилось.

Дом двухэтажный, красного кирпича, сбоку пристроен небольшой флигелек. Покрыт оцинкованным железом, крыша высокая, видимо, имеются еще и мансардные комнаты. Помнится, Зверев говорил, что хотели делать на первом этаже магазин, а второй отвести для квартиры хозяев.

Я повернулся и прошел до пристани. На воде покачивался пароход «Кормилец». Мне даже показалось, что я увидел на палубе госпожу Мельникову. Точно, она. Узнала меня и помахала платочком. Сильная женщина, таких много в Сибири.

Нахлынули воспоминания. Именно на нем мы с дедом отбывали из Барнаула почти пять лет назад, когда я только попал сюда, обнаружив себя сидящим под деревом с Волчком в руках. Как-то особенно остро почувствовал утрату. Иван Васильевич все-таки занимал много места в моей жизни. Суровый, жесткий, громогласный, он был единственным, кто смог стать мне другом.

Я оглядел пассажиров, медленно идущих по сходням и поймал себя на том, что невольно выискиваю маленькую фигурку в оранжевой тоге. С чего мне вдруг вспомнился Джалама? Не к добру, точно.

Отогнав неприятные мысли, вышел к дороге и окликнул извозчика, которых у пристани всегда было много.

— Куда изволите, господин? — тут же подлетел ко мне одни из них.

— На Томскую улицу отвези, — я уселся в коляску.

Пока ехали, смотрел на прохожих, на дома, на витрины и вывески лавок. Проехали мимо пассажа Полякова. Я подумал, что надо Настю будет вывезти, прогуляться. Заодно сделать покупки.

Город не производил впечатления захолустного, даже по сравнению с последним моим приездом стал более ухоженным и благоустроенным.

Но — знаменитая Барнаульская лужа никуда не делась! Я даже рассмеялся.

Извозчик оказался очень болтливым парнем и за короткую поездку вывалил мне все городские новости, сплетни и байки.

— Вот что люди говорят, теперь-то в доме начальника нашего округа, в подвале не только голубая дама бродит, но и убитый чертями чернокнижник, — сообщил он мне.

— Это какой чернокнижник? — не сразу понял я.

— Да немец тот, который все в подвале сидел, то дожди на нас насылал, то засуху. Это же все от него, от его окаянной науки все беды-то! По прошлом годе дожди наслал, да такие, что Обь из берегов вышла. А потом коренная вода подошла, сена считай что и вовсе не накосили. А в этом году сушь все лето, пожгло и траву, и посевы. А как его порешили, так сразу дождь-то и пошел. Вон, — он кивнул в сторону площади, — даже лужа наша вернулась. А то ведь высохла совсем, пыль одна на этом месте стояла. А ветра как подуют, так пылью и понесло, понесло. В двух шагах ничего невидно, почитай как буран темный. Только песками дует. А теперь все наладилось…

Он не ожидал от меня ответа, просто привык говорить — сам для себя. Да и что тут ответишь? Одни гордятся учеными мужами, которые вышли из родных березок, а другим самая гордость — лужа почти в самом центре города.

В дом вернулся незадолго до обеда. Волчок подбежал ко мне и с независимым видом встал рядом.

— Ах ты, гордец, вот даже не хочешь, чтобы я тебя погладил? — рассмеялся, почесав волкособа за ухом, он довольно заворчал. — Ну пошли к дому, Настя нас заждалась уже.

Проводив меня до крыльца, волкособ вернулся в конюшню, а я вошел в дом и сразу же утонул в яблочном благоухании.

— Феденька! — из кухни выглянула Настя. — А мы с Феней варенье варим, яблочное! — похвалилась она.

— Да разве это яблоки? На смех курам, проворчала Феня за её спиной. — Ранетки, других-то у нас где взять? На Заимке растет несколько сортовых деревьев, Дмитрий Иванович с ними, как с младенчиками нянчится. Пригибает к земле, чтобы стелились, потом на зиму лапником укрывает. В прошлом году несколько яблок собрали, но там варенья не сваришь, только что самим полакомиться, — она вернулась в кухню, но черед минуту присединилась к нам. — Фух, все. Сняла с огня. Остынет, потом по крынкам разложим, да уберем в подполье. А зимой как откроем, а там яблочный дух — вот лето-то и вспомним. Давайте идите в гостиную, скоро буду на стол накрывать. Позову обедать, — она направилась к двери, но остановилась и спросила:

— А что, Дмитрий Иванович к обеду будут?

— Нет, Феня, он сегодня занят. До ужина, пожалуй, не освободится, — ответил ей.

Действительно, Зверев появился у себя дома перед самым ужином. Переоделся в домашнее, спустился в столовую уже свежим, умытым, с мокрыми волосами, но лицо было хмурым.

— Что-то случилось? — я забеспокоился.

— Помнишь тот прибор Засса, который видимость приведений создавал в подвале? — вместо ответа задал вопрос Зверев.

— Еще бы! — вырвалось у меня.

Проектор, изобретенный Зассом, был достоин самых высоких наград.

— Вот его не обнаружил. Все следы пропали. Вернулся в полицейский департамент, там знать не знают, ведать не ведают. Единственный, кто был рядом с приборами, это Краснов. Чиновник по особым поручениям, помнишь такого?

Я кивнул:

— Помню, тогда он был очень скользким, а сейчас, наверное, далеко пошел?

— Да никуда он не пошел, так и застрял у нас в Барнауле, при Адаме Феликсовиче. Да мы с ним сегодня столкнулись у прозекторской. Ты его видел, просто внимания не обратил.

Точно! Я еще не мог вспомнить, где сталкивался с тем человеком. Да и изменился он очень, раздобрел, полысел слегка.

— Сейчас в моду синематограф входит, живые картинки показывают людям через него. Думаю, осел аппарат у Краснова, как пить дать, прибрал к рукам, — Зверев поджал губы и покачал головой.

Скоро Феня позвала ужинать, и разговор мы продолжили уже за столом. Настя сегодня ела с большим аппетитом.

— Не слишком ли много накладываешь? — забеспокоился я, увидев, как она подцепила с большого блюда уже четвертую кулебяку.

— Мне за двоих надо есть, — промычала она с набитым ртом и придвинула поближе вазочку с яблочным вареньем.

— Все время удивляюсь, как меняются вкусы у беременных женщин, — улыбнулся Зверев. — Кулебяка с рыбой — и со сладким вареньем. Потом молочком запьешь?

— Как вы догадались? — Настя прыснула и действительно налила в стакан молока.

— Я уже отец с большим опытом, и капризы жены выполнял все, что бы она не попросила, — рассмеялся Дмитрий Иванович.

Он посмотрел на меня и сменил тему.

— Узнал что полезное для себя? Или Штильке опять, как он это любит делать, напустил туману? — спросил Зверев.

— Да нет. Дмитрий Иванович, напротив, как раз после разговора с ним все разъяснилось, — повернулся к жене. — Настёна, не хотел тебя раньше времени расстраивать, но придется. Я завтра прямо с раннего утра выезжаю в Потеряевку, там экипируюсь и дальше — за Обручевым. Догнать его надо.

Настя поперхнулась молоком, закашлялась. Я вскочил, похлопал жену по спине. Налил в стакан воды, подал ей.

— Ну что ж ты так? Аккуратнее надо, — не удержался от упрека.

Настя вытерла рот салфеткой, аккуратно сложила ее, положила на стол и, посмотрев мне прямо в глаза, заявила:

— Я с тобой поеду! Пойду собираться в дорогу, — и попыталась встать, но я остановил её, положив руку на плечо.

— Ни в коем случае! — возразил ей. — В твоем положении верхом на коне скакать? Тоже мне, придумала!

— Я одна здесь не останусь, — она упрямо поджала губы и прищурилась.

— Почему же одна? — вступил в беседу Зверев. — Мария Федоровна по тебе уже соскучилась, Феня рядом. Анисим, опять-таки. С нами останешься, мы на Заимку съездим, там конец лета и сентябрь поживем. Сейчас самая красота. А к родам, глядишь, и Федор вернется.

— Настя, я быстро — одна нога там, другая здесь, — попытался убедить жену. — Ты и не заметишь, как время пройдет.

— У тебя. Федя, обычно бывает по-другому: одна нога в одной неприятности, а другая — в другой. Не пущу одного, хотя бы Анисима с собой возьми, — попросила она.

— Анисим у нас вот прямо лучший ездок на дальние расстояния, — я рассмеялся. — Ты сама-то его можешь представить в седле, верхами, да еще без его парадного сервиза и столового серебра? Ну и зачем такую обузу с собой брать? Нет, с Анисимом я и к весне не успею вернуться.

— И все равно, не хочу тебя отпускать, — на глазах супруги навернулись слезы.

Она шмыгнула носом и, бросив недоеденный кусок кулебяки на тарелку, извинилась и встала из-за стола.

Я посмотрел на Зверева. Дмитрий Иванович пожал плечами и философски произнес:

— Женщины…

В столовую вошла Феня, с подносом, на котором стоял чайник и чашки.

— Феня, а где Анисим? — спросил ее, только сейчас сообразив, что приказчик с самого обеда не показывался на глаза.