Глава 19

Я спрыгнул с коляски, подбежал к своему давнему знакомцу, перехватил его трясущуюся руку. Кулак был сжат намертво, так, что тело гриба смялось в кашу, а синие отростки с окончаниями, очень похожими на ногти, болтались на весу.

— Ты пальцы-то разожми, слышишь, Митроха? Это обычный гриб, ядовитый, — уговаривал его. — Да, жуткий на вид, даже мерзкий, но — не страшный.

Он послушно разжал пальцы. Гриб мокро шлепнулся на дорогу. Вернулся к коляске, взял флягу с водой и повернулся к извозчику.

— Давай, полью, смоешь эту гадость с руки, — предложил ему.

Но Митрофан, кажется, не понимал, что ему говорят. Я подошел ближе, взял его руку за запястье, полил воды, смывая синие ошметки с его ладони. Он не реагировал. Тогда я сделал глоток из фляжки и брызнул ему в лицо. Митроха вздрогнул, приходя в себя.

— Федор, что это за бесовские шутки? — спросил он.

— Вода. В чувство тебя привел, — ответил ему.

— Да я не о том, я об этом вот, — и он пнул гриб, откидывая его подальше.

— Гриб. Ксилярия, ответил я, равнодушно пожав плечами.

Суеверия никто не отменял. Все непонятное людьми простыми, даже примитивными, трактуется согласно внешнему виду: страшное — к дурному, красивое — к хорошему.

Если бы всё в жизни было так просто: увидел радугу — все, по гроб жизни счастье гарантировано, рассыпал соль — поругался и забыл об этом. К сожалению, на судьбу человека — любого — влияют немного другие законы. Космические, что ли?..

Дальше ехали молча. Вся Митрохина говорливость после страшной лесной находки пропала. До станицы Чарышской доехали в полной тишине, и только когда показались первые дома, Митроха повернулся и тихо произнес:

— Как же я теперь назад-то поеду-та? Один-та? — и всхлипнул.

— Ты в церковь зайди, у батюшки благословения попроси. Да, и иконку возьми, в дорогу, как оберег, — посоветовал ему.

— А у меня есть, — торопливо сказал Митроха и залез пальцами за воротник рубахи, вытянув наружу образок на веревочке.

— Ну вот, видишь, значит, тебе нечего бояться, — ободряюще сказал я.

А что еще я мог сказать? Что здоровенный мужик перепугался обычного грибочка? Страхи — они в голове, и когда не хватает образования и мозгов, свободное место занимает фантазия. Не всегда здоровая.

Время, казалось, остановилось в станице Чарышской. Те же дома, те же веселые палисадники под окнами и огороды, протянувшиеся до самого леса. Так же смеются бабы с ведрами, сплетничая у колодцев. Так же, как в мой прошлый приезд, идет джигитовка у молодых казаков — под окрики старых наставников.

Атаман тоже не изменился. Такой же большой, громкий и смешливый.

— Федор Владимирович! — он сграбастал меня, сжал в медвежьих объятьях так, что затрещали ребра. — Какими судьбами?

— А будто не знаете? Останавливалась же у вас экспедиция Обручева, вот за ними и направляюсь, догнать надо, — сообщил ему.

— Ну это только завтра поутру, а сейчас банька, водка, девки, — и он заржал, не хуже любой лошади.

— Девок не надо, женился недавно, — я тоже рассмеялся.

— Вот незадача, а я думал, какую из своих внучек за тебя просватать, — с деланной досадой сказал он, но тут же переключился на дела:

— Господин Обручев тебе бумаги оставил, сказал, чтобы как появишься, передали, — он положил руку мне на плечо и так, вместе, мы прошли в его большой, богатый дом.

Тут же забегали, засуетились бабы, на стол метали все, что хранилось в закромах. Принимали, как дорогого гостя.

— Ну за стол, варенички сейчас подоспеют, да водочки холодной по стопочке для аппетиту, — казачий атаман хлопнул меня по плечу. — Или, в баньку сперва?

— Вот что, атаман, ты бы не гнал так быстро, — ответил в тон ему. — Давай сначала я бумаги, что мне оставили, прочту, а уж потом все остальное.

Он не стал спорить, прошел в одну из комнат, вышел с плотным конвертом в руках.

— Кажись, оно, — и протянул мне.

Я сел тут же, на лавку, застеленную лоскутным одеялом, вскрыл конверт. Внутри карта с пометками и письмо. Развернул — скорее, даже не письмо, а записка. Начал читать: «Федор, надеюсь, получится догнать нас без лишних приключений. В Барнауле тебя не дождались, но вести о твоих неприятностях в Санкт-Петербурге дошли до нас. Но, как ты сам понимаешь, дело прежде всего, и откладывать выезд, тем самым упуская сроки, не стали. На карте отметил места стоянок, если пустишься вдогонку, будешь знать, где найти нас. В крайнем случае, на той стороне, в Рудном Алтае, встретимся. Да, вот еще что, с нами тут навязались в попутчики немцы. Их экспедиция от Берлинского Гумбольдовского университета. Говорят, что изыскания у них ведутся в основном географические. Не стал противиться, тем более у них были серьезные рекомендательные письма. И вот еще что, документы, которые передал тебе господин Засс, держу при себе, никому не показывал и не говорил об этом, как и просил Фердинанд Егорович. Даже своим, чтобы не проболтались. Надеюсь, что встретимся. Буду оставлять в пунктах. Помеченных на карте, подробные отчеты о нашем пути и планах на дальнейшее, если они вдруг будут меняться. Жму руку, ваш Владимир Обручев».

Я положил письмо и карту обратно в конверт, конверт сунул в карман. Значит, немцы решили сыграть на опережение? Посмотрим, теперь главное, чтобы Обручев сохранил бумаги Засса в целости.

Вечер прошел шумно. В бане парились до одурения, атаман все поддавал жару. Я так-то баню люблю и сто градусов для меня вполне нормальная температура в парилке, но казак устроил настоящий адский котел, после которого я едва выполз на воздух.

— А теперь в холодную водичку, — смеялся атаман. — Давай-ка в Чарыш! — и побежал первым.

Я следом за ним окунулся в холодные воды горной реки и заорал от перепада температур. Ледяная вода обожгла не хуже пара в бане. Но буквально через минуту почувствовал такую бодрость, что, казалось, смогу свернуть горы, возвышающиеся на том берегу.

Уже сидя за столом спросил:

— А как Черных поживает?

— Илья Евдокимыч-то? — переспросил атаман. — Да что с ним сделается? Жив, здоров. Старшего, Ивана, женил. Осенью еще. Весной среднему, Кузьме, на Красную горку невесту просватали. А вот младшего, Пахома, уж и увещевали, и морду ему не однажды били, а все к жалмеркам ночами заглядывает, — сообщил атаман.

Я нахмурился, вспоминая: жалмерка — точно, это жена казака, ушедшего на царскую службу. Вот значит как, все у Пахома баловство в крови играет.

— Я уж и батюшку просил поговорить с ним, и старики недовольны, а он, шельмец, знай одно твердит: мол, сучка, говорит, не всхочет, так и кобель не вскочит, — атаман поднял стопку, опрокинул в рот, тут же подцепил соленый груздочек и хрустнул им. — Ты дальше как думаешь? Один поедешь или проводников дать?

— Я бы с Черных дальше пошел, все-таки в прошлый раз неплохо притерлись друг к другу, — ответил ему.

— А что, дело говоришь, Федор, — обрадовался атаман. — Сам-то Илья Евдокимыч не пойдет в горы, хворает последнее время, спиной мается. Как прострелит, так потом неделю согнувшись ходит. Старшие сыновья с семьями, а вот Пахомка… — тут глаза старого казака хитро сощурились, — Пахомку с собой забери, от греха подальше. Пибьют ведь его казаки, если еще у какой чужой жены поймают.

На том и порешили.

Утром я отдал деньги за коня, за припасы, хотя атаман отказывался.

— Так то не тебе лично, на общину, — уговаривал его.

— Ну если на общину, тогда ладно, — наконец, согласился атаман.

До Потерявки ехали весело. Лошади сильные, сытые, шли бодро. В седельных сумках был запас провианта, ружье приторочено к седлу. Пахом не завал не то, что заскучать, но и просто молча подумать о чем-нибудь. Не хуже Митрохи, не затыкался всю дорогу.

— Кузьма у нас, после той истории с немцами, совсем седой стал. Думали, умом тронется, так долго в себя не мог прийти. Но ничего, отошел. Только сильно в богоискательство ударился. Но батя сказал, что это ничего, это даже хорошо, пусть ищет, может, чего и найдет, — рассказывал он.

— Атаман шибко на тебя осерчал, — я вдруг вспомнил жалобы атамана. — Говорит, мужики шибко злы на тебя, что по бабам бегаешь. Да ладно бы просто по бабам, так ты все по чужим норовишь.

— Так чужие жены-то, они слаще, — ответил Пахом и расхохотался.

Скоро мы были в Потеряевке. Выступать в горы ночью — глупость. Остановились на ночлег. Добрали снаряжения, в основном веревки, карбидную лампу. Провиант тоже пополнился сушеным мясом, рыбой и сухарями. Управляющий велел насыпать нам сушеных грибов.

Багаж вроде бы и небольшой, но решили, что возьмем третью лошадь.

Вечером я дошел до ручья, который впадал в Чарыш. Здесь когда-то нашли убитого писаря, и здесь же я видел ту девчонку, с такими же пронзительными голубыми глазами, как у меня.

Кто она? Ответа на этот вопрос у меня не было. А кто те люди, что живут за дверью в «храм»? Остатки какой-то древней цивилизации? А Беловодье так — просто красивая сказка? Этого, к сожалению, я тоже не знаю. А, может быть, и не узнаю никогда.

Почему-то подумалось, что хватит бегать за чужими тайнами. Встретиться с Обручевым, забрать дневник и вернуться к Насте. Просто продолжить жить своей жизнью, какой бы она не была в этом времени.

С такими мыслями вернулся в дом управляющего, наскоро поужинал и заснул.

Проснулся я от того, что в сенях кто-то громко ругался с управляющим. Голос молодой, звонкий. Спросонья я не сразу понял, что это шумит Пахом.

— Да говорю же, дед, не брал я твою уздечку! Ну зачем она мне? У меня своя, казачья. Отойди, пора Федора будить! — ругался Пахом.

Я скинул тканое покрывало, сел на лавке, протер глаза. Еще не рассвело, но чувствовалось, что утро. Темнота была уже не такой густой, как это обычно бывает ночью в горах.

Голова была пустой и ясной, впервые за много дней. Куда-то пропала тревога последних недель, впервые показалось, что все будет хорошо.

За окном только расцвело. Темнота в горах падала внезапно, но и рассвет был таким же, стремительным.

В доме управляющего уже пахло печным теплом и кашей, кажется, варил пшено. Я натянул сапоги, рубаху, потянулся до хруста в суставах и вышел в горницу. На столе уже дымились миска каши, рядом лежала краюха черно хлеба. Тут же стояла деревянная солонка с крупной серой солью, рядом с ней лежала деревянная ложка.

Каша была жидкой, сварена на воде, но ел я с аппетитом, откусывал ржаной хлеб, жалея, что на столе нет сливочного масла — оно бы сейчас было к месту.

Настроение было отличным, на душе удивительно легко. Заберу у Обручева дневник — и все. Хватит бегать за чужими тайнами! Буду просто жить. Буду воспитывать сына… ну или дочь — кто бы не родился, это будет мой ребенок.

Я улыбнулся собственному отражению в самоваре. Чай пить не стал, не хотелось, да и не время чаевничать. Подошел к ведру, поднял крышку и выпил целый ковш холодной, чистой воды.

— Федор! — услышал я крик Пахома. — Я коней оседлал! Пора в путь отправляться, проспим время.

Утро было ясным, но прохладным. Я вышел в сени, после протопленной горницы почувствовал озноб, поежился. Здесь, в горах особенно остро чувствуется приближение холодов. Накинул суконную куртку, нахлобучил на голову кепку. Вышел на крыльцо и прищурился — солнце светило ярко, но еще были заметны следы ночного приморзка: трава пожухла, кое-где белел иней.

Пахом, увидев меня, сдвинул папаху на затылок. На нем была надета черкеска, плечи топорщились на манер птичьих крыльев. Увидев меня, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами и похлопал по крупу своего жеребца, который нервно перебирал копытами рядом с ним. Мой жеребец был привязан тут же, у коновязи.

— Вот, полюбуйтесь, — Пахом кивнул на гнедую кобылу, флегматично щиплющую траву тут же, у дома управляющего.

Седла на третьей лошади не было, через спину были перекинуты переметные сумы.

— Я все уложил по уму, — сообщил казак и перечислил:

— Палатку, крупу, сухари, чай, сало, другой провиант. Если дождь пойдет, так еда не промокнет, тоже позаботился.

Выехали из Потеряевки и сразу в горы. Солнце светило ярко, стало теплее. Пахомка все время что-то насвистывал — то частушку, то плясовую, то какой-то свой казачий мотив, бодрый, маршевый.

— Пахом, а что ты сегодня такой веселый? — спросил его на первом привале.

— А чего грустить? — он ухмыльнулся, тряхнув русыми патлами. — Небо синее, кони сытые, впереди путь, горы, лес. И ты, Федор, человек не скучный и не занудный. Тут делов то — через перевал, а там и Рудный. Мне отец, когда я еще мальцом был, наказывал: «Ты, Пахомка, казак, а казаки слов на ветер не бросают. Дал слово — хоть в кровь расшибись, а хоть в лепешку, но сдержи. Или не давай». Вот я по этому закону и живу, слов на ветер не бросаю. А все остальное от лукавого.

Первый день шли неторопливо, по широкой, наезженной тропе. Лошади шли ровно, мелкой рысью, лишь изредка переходя на шаг. Лес стоял смешанный: внизу, у подножий гор, густо росли березы, выше их сменили темные ели и лиственницы с мягкой хвоей.

Часам к трем пахом вдруг натянул поводья и спрыгнул с седла.

— Федор, глянь-ка, метка! — крикнул он.

И точно, я заметил тряпицу, привязанную к ветке осины. Пахом пошарил у корней, выудил из травы сверток и подал мне. В свертке были спички и записка, завернутая в пергаментную бумагу. Я развернул и прочел:

— «Федор, до перевала еще день. В распадок не сворачивай, обойди справа. Сократишь сутки пути. Ждем тебя в Чугучаке. Обручев».

Пахом хмыкнул:

— Толковый человек ваш Обручев, — и спросил:

— А кто он вообще?

— Он в Томском технологическом институте лекции читает, — ответил ему.

— Ученый человек, значит, — Пахом снял бурку, приторочил ее к седлу, потом взлетел на коня. — А чего его в горы-то понесло?

— Чтобы учить, самому учиться надо, — ответил общей фразой.

Рассказывать Пахому, что такое геология и какую роль в развитии науки играет Обручев, сейчас не хотелось. Но он сменил тему, начал говорить о лошадях. Я слушал в пол уха, больше смотрел на дорогу.

Ночью поставили палатку, Пахом набрал хвороста, разжег костер. Я сидел, прислонившись к стволу молодой сосенки и смотрел на звезды — такие большие и близкие в горах. Млечный путь раскинулся над нами, казалось, будто и вправду кто-то великий и невидимый плеснул молока в ночное небо.

На второй день подъем стал круче, лес — реже. Деревья не такие высокие, кривоватые, цеплялись корнями за камни. Подъем был пологим ровно настолько, чтобы лошади спокойно шли шагом

Пахом все балагурил, рассказывал истории про местных купцов, потом про то, как он гонял конокрадов в прошлом году и как его жеребец не дал себя увести, едва не покалечив цыгана.

— Но он вывернулся, и батину кобылу свел с пастбища. А он хитрый был, конокрад! Я по следу шел, а потом след пропал. Оказалось, что он лошадей задом в ручей завел, чтобы следы запутать. Но меня не обманешь! А я возьми да…

Что мне в Пахоме нравилось, так это то, что он не ждал моего участия в беседе.

К вечеру добрались до вершины. Дальше ровный, пологий спуск. Заночевать решили здесь же.

— Вот сейчас вниз, там переправа через Иртыш. Потом Джунгарский проход, — пахом передернул плечами. — Ох, и ветра там, скажу тебе, Федор!

Я усмехнулся. В своей прошлой жизни, которую я уже, если сказать честно, почти и не помню, ездил этой дорой много раз. И уж про что, а про погоду все знаю.

Пахомка быстро развел костер, сухой хворост загорелся с первой спички. Вскипятили чай в походном котелке, нарезали сало, почистили пару луковиц. Сухари пока не трогали, оставалось еще половина каравая, который нам дал в дорогу управляющий. Аппетит был такой, что я откусывал лук с наслаждением, как яблоко.

Поев, казак сыто отрыгнул и лег на спину, положив руки под голову. Он какое-то время задумчиво смотрел на звезды, потом задал вопрос:

— Федор, все хочу тебя спросить… Вот люди бегут или от чего-то, или к чему-то. А ты? Убегаешь или догоняешь?

— Да кто его знает? — я пожал плечами. — Иногда мне кажется, что плыву по течению, а иногда — что против него. Жизнь, Пахом, она разная. Хорошо, когда простая, но не всем так везет.

— А что ее усложнять? Живи, радуйся, пока не помер, — хохотнул парень. — Вон, как Кузьма тогда едва с жизнью не простился, тоже начал чего-то искать. Не то правду какую, не то Бога вознамерился встретить. А я что думаю: встречу с Богом торопить не надо. Лично я не буду, мне еще пожить хочется!

Он завернулся в бурку и захрапел. Я же еще долго сидел у костра, смотрел на пламя и думал: что ждет меня в Чугучаке? И, главное, кто?