Глава 22

Анисим шел, задрав голову вверх, высматривал девочку в кроне. На меня он глянул раз всего, просто скользнул взглядом. Но, посмотрев второй раз, заголосил:

— Батющки… Хозяин! Федор Владимирович! — он перекрестился, будто увидел призрак.

На его лице читалось такое недоверие, что я рассмеялся. Он перекрестился еще раз, зажмурился, снова открыл глаза и быстро-быстро заговорил:

— Живой! Живой, благодетель вы наш! Наконец-то вы вернулся! — он волновался, перепрыгивал с «Ты» на «Вы».

Приказчик взмахнул руками, откинулся назад, нога все-таки соскользнула с камня. Он попытался удержать равновесие, но не смог, навернулся с бережка — плашмя упал в воду. Из кроны дерева донесся детский смех.

— Вот дурной ты дядька Анисим был, дурным и остался, — сказала девочка откуда-то сверху.

— Мрия, слезай, — попросил её. — Знакомиться будем.

— А кто ты такой, чтобы я с тобой знакомилась? — тут же «прилетело» в ответ.

— Подозреваю, что твой отец, — ответил непослухе.

— Подозревает он, фи, — ответила девочка. — Когда точно знать будешь, тогда и приходи.

Я улыбнулся. Девочка мне решительно нравилась.

Анисим начал вставать, но снова поскользнулся, снова упал. Я шагнул к нему, подал руку, помог вылезти из ручья.

— Что-то ты раскабанел, Анисим? — сказал я, заметив, что он порядком располнел с нашей последней встречи.

— Барин, так вас шесть лет не было, мы уж и заупокойную заказывать хотели, да Настя не дала, сказала, живой Федя, — всхлипнул он раз, другой и заплакал — навзрыд.

А у меня душу завязало узлом, стало так больно, просто физически больно. Я рухнул на колени и снова перед глазами пронеслись все мои несостоявшиеся жизни, весь тот пустой марафон по параллельным вселенным. Почему-то вдруг подумал, что моя настоящая жизнь, та, в которой я был геологом, и в которой умер в трамвае, тоже была пустой. Все мои чувства, вся моя любовь — всё здесь…

Я жил не свою жизнь, я её даже не прожил — так, просуществовал, там, в двадцать шестом году…

Анисим присел рядом, положил руку мне на плечо и пробормотал:

— Мы ждали вас, как мы вас долго ждали!

Сверху треснула ветка, раздался вскрик:

— Ой!

Я вскочил, метнулся к стволу черной березы, и успел подхватить дочь на руки.

— Поцарапалась вся, — улыбнулся, стер каплю крови с её щеки.

Она посмотрела на меня голубыми, нереально светлыми глазами, и фыркнула:

— Папка что ли?

Девочка была удивительно похожа на Настю: тот же носик уточкой, такие же ямочки на щеках, такая же щедрая улыбка. Только глаза были моими — светлые до белизны, едва разбавленные голубизной, такие же большие и вытянутые по внешнему краю к вискам.

— Что ли папка, — ответил ей и прижал девочку к груди. — Родная моя.

Волчок появился буквально из ниоткуда. Он мчался ко мне прямо по ручью, взбивая воду каскадом брызг. Я думал, что кинется на меня, свалит с ног и оближет своим шершавым языком мое лицо.

Но волкособ подбежал к нам и остановился. Потом ткнулся мне в ногу и тоненько, тихонько заскулил. Сколько ему сейчас? Шестнадцать? По собачьим меркам совсем старый.

Я опустил руку и прижал его голову к своей ноге, запустил пальцы в густую шерсть, потрепал за ушами…

— Родные мои, — прошептал так тихо, что сам не услышал.

Анисим раскинул руки и обнял нас с дочкой.

— Где Настя? — спросил его.

— Она верила, — сказал Анисим, одновременно и ответив на мой вопрос, и не ответив на него. — Она всегда верила. Она говорила, что вы живы, и что вернетесь. И когда чужие люди в Хмелевке появились, и когда мы оттуда бежали, и когда Бокий с товарищами пришли в Потеряевку и я по вашей доверенности — и по приказу Насти — отдал все ваше состояние. Ну, — тут хитровато усмехнулся, — не совсем все…

— Настя где? — глухо повторил я.

— В доме. Мы заняли дом управляющего, — ответил, наконец, Анисим. — Могли бы построить другой, но Настя сказала, что это все временно, это не навсегда. Сказала, что когда вы вернетесь, мы уедем. Далеко-далеко…

— Туда, где молочные реки и кисельные берега, — снова фыркнула девочка. — Только я уже большая и в сказки не верю.

— Маруся, — одернул её Анисим, — ты совсем никакому воспитанию не поддаешься.

— Мрия, — поправила его девочка. — Мама рассказывала, что ты знал, что у тебя буду я, — она серьезно посмотрела на меня своими огромными глазищами.

— Конечно знал, моя радость, — я прижал её к груди, чмокнул в макушку. — Пойдем к маме?

Я нес на руках свою дочь. Прижимал её к себе, держал за худенькие плечики и думал: сколько же я пропустил?..

Несколько часов путешествия через линзы сложились в реальном мире в шесть лет. Я не видел Мрию младенцем, не слышал её первого крика, не видел, как Настя прикладывает её к груди. Я пропустил целых шесть лет жизни дочери, и удастся ли их наверстать?

Не знаю.

Но сейчас, пока шел по Потеряевки под болтовню Анисима, я думал об этом.

— Граф лев Толстой сильно болеет, — рассказывал Анисим. — А еще еропланы запускали. Но мы уже из Санкт-Петербурга уехали, не видели. Только в газете читали. Столыпин реформы запустил, народ очень сомневается, что толк будет, — он махнул рукой, выражая свое недоверие Столыпинским реформам. — А революционеры вообще страх потеряли. Террор устроили такой, что впору в церкви молиться…

Я слушал его и не слышал, ноги несли меня к дому, в котором когда-то останавливались с дедом, светлая ему память.

Домик управляющего за то время — в моем ощущении за неделю, как я уехал отсюда с Пахомом — обзавелся палисадником, в котором росли астры и гладиолусы, а ещё занавесками на окнах. Самыми обычными задергушками, но они сделали эту казенную избу жилой и уютной.

У крыльца остановился, опустил дочку на ступеньку и, дернув её за хвостик, попросил:

— Не убегай никуда, пожалуйста? Нам с тобой надо будет познакомиться, — я улыбнулся.

Она сморщила носик и сказала:

— А что знакомиться? Я и так о тебе все знаю.

— Идите, Федор Владимирович, я присмотрю за ней, — успокоил меня Анисим.

С благодарностью посмотрел на него и толкнул дверь.

— Маруся? Ужинать уже пора, а тебя с обеда найти не можем, — Настя стояла у стола, спиной ко мне.

На ней было надето простое ситцевое платье, волосы повязаны косынкой, коса, отросшая за эти шесть лет почти до пояса, толстой змеёй падала на спину. Она обернулась, из рук выпала тарелка и со звоном разлетелась, ударившись о доски пола.

Я сделал шаг, протянул руку и прикоснулся пальцем к её щеке.

— Настя… — буквально выдохнул. — Любимая.

Она рывком прижалась к моей груди, обняла и как-то совсем по-бабьи заголосила:

— Федечка! Родной! Вернулся. Я знала, что ты живой, знала ведь! Просто думала, что ты меня разлюбил…

— Настена, ну как я могу тебя разлюбить? Для этого надо будет вытащить сердце и выбросить, — ответил ей.

И сам понял, что действительно так — разлюбить её и умереть одно и то же.

Настя плакала, уткнувшись мне в грудь, я гладил её по волосам, утешая, как ребенка. Я соскучился, хотя по ощущениям не видел её всего пару недель. И сейчас просто давал ей выплакаться за все шесть лет, что прошли на самом деле.

Чертов Джалама! Ключик, ключик, где замочек? Теперь я это знаю, но… какой ценой?

Понимай я, что время за линзой течет по-другому, вряд ли бы сделал тот шаг. Отстрелялся бы, отбился, но не отдал бы эти шесть лет жизни — без любимой женщины и без дочери!

— Ну будет, родная, будет, — произнес, и тут же понял, что сейчас слова — любые слова — будут бессмысленными и лишними.

Я наклонился и прильнул к её губам. Время замерло, я не стал его торопить.

— Вот глупые, и кто же на глазах у детей целуется? — услышал я голос дочери и с трудом оторвался от жены.

Настя покраснела, смущенно глянула на меня, отвернулась.

— Ужинать пора, — тихо сказала она.

Анисим вошел следом за Мрией, молча взял веник, смел осколки в совок.

— Маруська, пойдем к рукомойнику, по деревьям как лазать, так ты первая, а как руки мыть, так не дозовешься, — он взял её за руку и подвел к рукомойнику.

— Дядька Анисим, как командовать, так ты первый, а как в сухое переодеться, после того, как в ручье вымочился, так уже ума не хватает, — и девочка показала ему язык.

— Ох, и вправду! — Анисим всплеснул руками и ушел в смежную с горницей комнату, что-то уронил там, потом долго шуршал, перебирая вещи.

Вышел в свежей одежде, совсем такой, каким был при моем деде. Даже перчатки надел — белые, в которых прислуживал старому Рукавишникову.

— Садитесь, Федор Владимирович, я за вами поухаживаю, — торжественно сказал он, но смазал впечатление, всхлипнув и шмыгнув носом.

— Анисим, не до чинов сейчас, — я сел к столу, похлопал рукой по соседнему стулу. — Давай, присаживайся и рассказывай, что там за история была с Бокием?

— А что за история? Откупились мы от него. Приехал сюда, думал вас, Федор Владимирович, найти. Не нашел. Но вбил себе в голову, что вы к жене вернетесь. И к дочери, Маруська как раз только народилась. Я предложил ему обмен… Он оставляет нас в покое, а я отдаю ему твое имущество. Так сказать, безвозмездная помощь в борьбе за правое дело. Нам на прожитие сторговал только рудник… Этот вот, Потеряевский. Но соглядатая Бокий оставил, уверен в этом, — и Анисим вздохнул.

— А кто соглядатай, знаешь? — спросил его.

— А то не знать? Волчок вон, как мимо него идет, так шерсть дыбом и рычать начинает, — ответила вместо Анисима Настя. — Близко его ни к нам, ни к дому не подпускает. Уверена, что он уже в Барнаул скачет, чтобы телеграфировать в столицу о том, что ты вернулся. И что они к тебе прицепились?

— Думают, я дорогу в Беловодье знаю, — ответил жене. — Ну или в Шамбалу, как говорят буддисты.

— А ты знаешь? — спросила Настя.

— Знаю, — ответил я. — Давайте сейчас ужинать, ребенку спать, а утром уходим.

— Куда? — фыркнула девочка. — К молочным рекам и кисельным берегам?

— И в кого ты у меня такая заноза народилась? — рассмеялся я.

— Мамка говорит, что в тебя, — ответила девочка не по-детски серьезно. — А дядька Анисим говорит, что в деда Ивана Васильевича. Уж и не знаю, кому верить, — она состроила такую уморительную рожицу, что мы с Настей, переглянувшись, улыбнулись.

Анисим встал, повесил на руку полотенце и подошел к печи. Через пару минут поставил на стол тарелки с гречневой кашей, но сделал это так торжественно, будто подавал красную рыбу или консоме, не меньше.

Настя, было, начала вставать, чтобы подложить хлеба, но Анисим остановил её:

— Сидите, хозяйка, я сам… — он снова шмыгнул носом. — Поухаживаю в последний раз.

— Что ты такое говоришь, Анисим? — удивилась Настя. — Почему в последний? Нас хоронить собрался что ли? Или сам собираешься помереть?

Она нахмурилась и вопросительно посмотрела на него.

— Действительно, какие-то разговоры на ночь не добрые, — я отложил ложку, отодвинул опустевшую тарелку.

— Сердцем чую, что в дорогу собрался ты, Федя. И Настеньку с собой заберешь, и Марусю…

— Я — Мрия… — возразила дочь сонным голосом.

Встал, поднял её на руки, отнес в смежную комнату, положил на кровать.

Вернувшись к столу, серьезно посмотрел на Анисима, потом на Настю. Говорить им, что будет с Российской Империей не стал. Незачем им знать про то, что всего через два года случится расстрел забастовщиков на Ленских приисках, и это вызовет недовольство и волнения по всей стране. Про то, что Россия вступит в войну, которую потом назовут первой мировой, тоже не стал рассказывать. О революции, тем более, даже не заикнулся. А она уже скоро, уже через семь лет…

— Утром уходим с Потеряевки, — сказал я таким тоном, что ни Настя, ни, тем более, Анисим, не возразили.

— Туда?.. В Беловодье? — вздохнул Анисим. — Мне Иван Васильевич рассказывал, царствие ему небесное. Говорил, что одним глазком взглянул — и сразу счастливым стал. Сказал, что дорогу туда помнит, и был бы жив — пешком бы дошел.

— Да, Анисим, туда. И ты с нами пойдешь, — я встал рядом с ним, обнял его за плечи. — Не оставлю тебя здесь, ты — моя семья. Как Настя, как Мрия.

Он покачал головой, вздохнул тяжело.

— Нет, — сказал Анисим. — Поздно мне. Да и не зачем. Провожу вас, вернусь в Санкт-Петербург, приду на могилу Ивана Васильевича и лягу помирать. Как верный пес. А кто я есть? Пес и есть, преданный хозяину.

Он поднял полотенце к лицу и зарыдал.

— Ну, будет, будет, Анисим, — я похлопал его по плечу, краем глаза заметив, как у Насти на ресницах блеснула слеза.

— Ладно, разговоры заканчиваем, надо выспаться. Анисим, с утра разбуди пораньше, надо собраться, — я обнял жену, помог ей встать.

Уже лежа в постели, Настя, прижавшись ко мне, прошептала:

— Как же я ждала тебя, Федечка…

Уснули уже под утро. Казалось, только закрыл глаза, и уже Анисим чем-то гремит в большой горнице. Зевая, вышел из спальни, и застал его за сборами.

— Еды положил, — как-то буднично сообщил он. — Сало, хлеб, соль…

— Спички, мыло, — усмехнувшись, продолжил я.

— Еще бы веревку сказали, — проворчал Анисим. — Все бы вам шутить, Федор Владимирович, только вот шутки у вас дурные, — он нахмурился. -: Далось вам то Беловодье. И здесь можно жить как-нибудь. Куда поведете семью?

— Туда, Анисим, где жить будем счастливо, — ответил ему. — Как-нибудь жить я не хочу. Ждать, пока Бокий сюда прискачет, тоже не собираюсь. И немцы, уверен, тоже не забыли, что я прочел перевод тех документов. Так что не один соглядатай здесь пасся, а два, как минимум. И счет идет даже не на дни — на часы, сколько их там потребуется, чтобы от Барнаула доехать? Семью я под удар подставлять не буду.

Из дома вышли по темноте. Я нес дочку на руках, она обняла меня, доверчиво прижалась и скоро засопела, досыпая.

Волчок уверенно бежал впереди. Иногда останавливался, ждал, пока мы его догоним и снова рвался вперед. Рассвет застал нас у старой выработки. Дорогу через гору к каменной голове, и оттуда до «храма» я помнил так хорошо, что, казалось, пройду с закрытыми глазами. Анисим, как рассвело, затушил лампу, хотя еще было сумрачно, идти это не мешало.

У камня на вершине немного перекусили. Мрия, окончательно проснувшись, донимала Анисима. У них это было, как я понял, утренним ритуалом.

— А вот если поймать золотую рыбку, ты что сделаешь? Желание загадаешь или зажаришь её? — спрашивала она.

— Желание, конечно, загадаю, — отвечал Анисим, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

— Вот и не обманывай! — восклицала в ответ девочка. — Ты её зажаришь и будешь гордиться, что кроме тебя никто волшебную рыбку не готовил!

И громко смеялась, радуясь, что удалось «подловить» дядьку.

Анисим тоже смеялся, но смех его обрывался резко и он смотрел на нас с тоской в глазах.

— Может, передумаешь? — спросил его. — Еще не поздно.

Он ничего не ответил, просто отрицательно покачал головой.

Ступени вниз, к карнизу над равниной со странными рудничными отвалами, были так искусно спрятаны, что не знай я о том, где надо пройти, никогда бы не нашел их. Прижимая к себе дочку, пошел первым, за мной Настя с Волчком, замыкал наш маленький отряд Анисим.

Спустившись к входу в «Храм», как называл вход в Беловодье Митроха, я поставил дочку на каменный приступок. Крепко взял за руку и, снял с шеи медальон. Камень теперь не напоминал рубин, он стал фиолетовым, ярким до рези в глазах и при этом прозрачным.

— Ключик, ключик, где замочек, — прошептал я, как мантру, как молитву и передал медальон Мрие.

— Открывать? — уточнила она.

— А ты знаешь, что открывать? — в голосе Анисима звучала надежда.

Я был уверен, что он молится, чтобы у нас ничего не получилось. И чтобы получилось, он тоже молится. Жалко старика, но он сделал свой выбор.

— Ну что, друг, будем прощаться? — я протянул руку, ответил на его рукопожатие.

— Ну, что прощание растягивать? Давай, идите уже… С Богом! — Анисим перекрестил меня и, вдруг едва не сбив с ног, кинулся вперед, закричав:

— Маруська! Куда ты⁈ Стой! — я не успел оглянуться, как он по привычке бежал за Мрией.

Дочка неслась вприпрыжку по залитому солнцем лугу. Волчок, радуясь простору, кувыркался в траве, рядом с ней.

Каменной стены не было, воздух едва мерцал — так же, как в пространственных линзах, через которые я проходил. Настя вошла следом за дочерью и Анисимом. Я сделал шаг и последним очутился в мире, который когда-то видел.

Догнал свою семью, обнял Настю и, прежде чем направиться к аккуратным домикам, над одним из которых вился на легком ветерке красный флаг, я оглянулся.

Вход не до конца закрылся, все еще мерцал. В этом мерцании я разглядел себя — еще совсем мальчишку. Рядом стоял Рукавишников, чуть позади Митроха.

Так это что получается? Это я себя видел тогда, несколько лет назад?

Мерцание погасло, горизонт стал ровным.

Мы шли по лугу, вокруг — июльский травостой, аромат такой, что кружится голова. Солнце теплое, ласковое.

— Какой будет наша жизнь здесь? — проворчал Анисим, с подозрением разглядывая виднеющиеся впереди дома.

— Счастливой! — одновременно ответили мы с Настей и, посмотрев друг другу в глаза, рассмеялись.