Глава 6

У входа в дом стоял незнакомый фургон. И топтались трое крепких мужчин. Я напрягся. Неужели опять менты по мою душу? Так быстро? Затормозил, вгляделся. Не похоже что-то. Мужики в грязных рабочих халатах поверх полушубков, на фургоне написано «Мебель».

– Ты Панов? Из шестьдесят второй? – Один из мужиков заметил меня, затушил сигарету. – Ждем тебя тут уже целый час!

– Допустим, я.

– Тогда принимай.

Мне вручили кипу документов. Накладные на перевозку, чеки…

– Вы грузчики! – сообразил я. – Привезли мебель?

– Да. Куда заносить?

– На последний, девятый этаж.

Грузчики завздыхали.

– Грузовой лифт работает.

– Хозяин, добавить бы надо.

Ну вот, все по советской классике. Пролетариат в борьбе за справедливую оплату труда.

– Добавлю.

Стоило только пообещать – все завертелось. Мужики зашуршали вверх-вниз, и спустя полчаса комплекты были в квартире.

Сначала я перетащил кухонный гарнитур в кухню, а спальный – в спальню. Освободил от упаковки. И передо мной встал во всей красе вопрос о сборке. Благо скрупулезные немцы прислали все чертежи. Не «Икея», но не так уж и сложно. В спальне надо было собрать гарнитур «Мадонна» – кровать, шкаф с двумя отделениями, тумбочки. В состав кухонного гарнитура под названием «Хаскер» входили стулья, новомодный диван-уголок, стол, шкафы – настенные и напольные. А у меня, ко всему прочему, нет ни одной завалящей отвертки. Не говоря уж о дрели и дюбелях. Надо звонить Давиду! Кое за кем нехилый такой должок…

* * *

Сборку мебели мы отметили пивом. Давид помимо отверток привез с собой воблы и несколько банок «Гуса».

– Хороший пивас немцы варят. А у нас – одна моча.

Ашхацава ахнул, когда я смял пустую банку:

– Что ты делаешь?!

– А что?

– Я их хотел выставить красиво на кухне!

– Дава, это не дизайн, а дешевка какая-то. Показать девкам, какое пиво ты себе можешь позволить?

– Да что бы ты понимал! – Давид обиделся.

– Ладно, не дуйся. Обещаю угостить тебя немецким копченым пивом!

– Ты шутишь? Бывает копченое пиво? – Ашхацава мигом меня простил, открыл новую банку.

– В одном немецком городе случился большой пожар. Огонь практически не повредил солод, который хранился в амбаре. Но зерно приобрело характерный аромат дымка. Его потом использовали для варки пива. Ну и результат все немцы заценили…

– И где ты мог его пробовать? – Давид скептически на меня посмотрел. – За границей ты не был, фарца и «Березка» такое пиво к нам не завозит. Я бы знал.

И что отвечать?

– У Шишкиных.

– Да… Папаша Лизы из загранок не вылезает. С одной медицинской конференции на другую прыгает.

– И я скоро буду.

– Врешь!

Пришлось рассказывать Давиду о хеликобактер пилори, показывать статью в журнале.

– Везет тебе, Панов! И Шишкина тебе, и бактерия эта…

– Везет тому, кто сам везет. Запомни, Дава. Ладно, давай закругляться. Иначе завтра будем дышать на экзамене пивасом. Преподы такого не любят.

* * *

Как выяснилось, кроме запаха пива преподы не любят шибко умных студентов. Которые козыряют перед экзаменаторами своими знаниями.

Профессор Степанов с терапии сразу начал меня валить. Придирался по первому вопросу билета, по второму…

– Как вы поступите, если вам будет нужно, чтобы больной хорошо пропотел? – Уже все студенты с потока зло смотрели на экзаменатора, а он все не унимался. Я быстро посмотрел на часы. Полчаса мучает.

– Я дам ему салицилат натрия или ацетилсалициловую кислоту.

– А из народных средств?

– Горячий чай, малина, липовый цвет…

– Ну а если это не подействует?

– Я прибегну тогда к помощи летучих масел, эфира…

– А если этого будет недостаточно?

– Я попробую ртутные препараты.

– А если результата все-таки не будет?

Я скрипнул зубами. Да сколько же можно?!

– Я попробую применить сальсаперель, шафран.

– А если и этого будет недостаточно?

– Я пошлю больного экзаменоваться к вам!

В лектории воцарилось потрясенное молчание. Было слышно, как по стеклу бьется рано проснувшаяся муха. Сейчас мне Степанов ка‐а‐ак врежет! Отправит на переэкзаменовку. Или… Додумать я не успел: дверь зала резко открылась, внутрь забежала Верочка – новая секретарша декана.

– Панов! Вот ты где! Тебя срочно к телефону.

– Девушка! – Степанов вспылил. – Неужели вы не видите, что здесь идет экзамен?!

– Вижу. Но… Панову звонят из Генеральной прокуратуры СССР!

А вот и Калиниченко объявился. Потому что повестку мне так и не принесли, подвел ментов информатор. Я пожал плечами, посмотрел сначала на профессора, потом – на Верочку:

– Передайте, что я не могу. У меня экзамен. Перезвоню им через час… а может, и через два. Пусть оставят номер телефона.

Надо было видеть глаза секретарши. Да и Степанова тоже. Я опять оглянулся. Шишкина была белее мела. Что-то сигнализировала мне лицом, но я не понял, что именно.

– Ставлю вам… четыре! – Профессор вытащил из внутреннего кармана перьевую ручку, поставил автограф. – Есть огрехи в ответах.

Что ж… История, как я послал Степанова, а он мне поставил четверку, явно войдет в анналы Сеченки.

* * *

Следак-важняк сидел не где-нибудь, а в здании Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице. И попасть туда оказалось сложнее, чем к генералу КГБ на Лубянку. Во-первых, рядом не запаркуешься. Стоило Лизе подрулить к обочине, как выскочил милиционер, замахал руками. Пришлось проехать дальше.

– Я дождусь тебя дальше, встану у памятника Ленина. – Девушка попыталась меня поцеловать, но я увернулся.

– Вон мент пялится!

– Да он уже отвернулся!

– С меня два поцелуя вечером.

– Три! – Лиза присмотрелась ко мне. – Ты что-то холодный стал какой-то. Отстраненный. Из-за прокуратуры волнуешься? Там же ерунда, ты всего лишь свидетель.

– Из-за твоих новых ухажеров!

– Андрей! Это же Петька! Мы с ним с первого курса учимся. Ничего серьезного. Знаешь, сколько девок у нас на курсе по нему сохнет?

– Ах, Петька… Ну тогда это все меняет, конечно.

– Да ты ревнуешь! – Шишкина захихикала. – Как мило. Иди ко мне.

Лиза все-таки сорвала поцелуй.

– Сойдемся на полдюжине вечером. Компенсирую. Все, я пошел!

– Ни пуха!

Второй квест оказался посложнее – получить пропуск на проходной. Тут стояла очередь, женщина на выдаче работала, словно сонная муха. Народ волновался, ругался на тех, кто пытался пролезть мимо очереди.

Потом пришлось миновать два поста – один на входе, другой на этаже. И наконец вот я у заветного кабинета номер тринадцать. Счастливое число, чего уж там…

– Можно? – Я постучался и заглянул в дверь.

Бровастый, круглолицый Калиниченко быстро печатал на пишущей машинке. Каретка так и мелькала.

– Панов? Заходи, – махнул мне рукой следователь, кивнул в сторону стула. – Чай будешь?

Владимир Иванович, потянувшись, встал, налил чаю себе и мне. Подвинул поближе пиалу с сушками.

Сначала следак посмотрел мой паспорт, потом начал расспрашивать – биография, как оказался на месте преступления… Вставил лист в машинку, стремительно набил протокол допроса. Дал мне ознакомиться и подписать.

– Дело сложное, знаю, что у тебя был разговор с Циневым. – Калиниченко ловко хрустел сушками, попутно показывая мне пальцем, что кабинет «прослушивается». – Так что ситуацию ты и сам понимаешь. Возможно, придется поучаствовать в следственных действиях, не исключаю вызова в суд для дачи показаний. Ты не куришь?

Я посмотрел на подмигивающего следака, кивнул:

– Курю.

– Пойдем, посмолим.

Вышли мы не в курилку, а во внутренний дворик. Тут в снегу были протоптаны целые дорожки. Явно не мы первые нарезали «безопасные» круги в прокуратуре.

– Андрей, скажу тебя прямо: дело пытаются развалить. Прячут свидетелей, мутят с экспертизами. – Калиниченко закурил, закашлялся. – Тьфу, давно пора бросить. Все никак не получается.

– Попробуйте антиникотиновый пластырь. На Западе сейчас очень популярный способ. Размер пластыря можно уменьшать, постепенно сокращая дозу никотина до нуля.

– Да? Любопытно. Поспрашиваю на эту тему. А ты бойкий парень! Слышал, и Циневу помог с камнем.

– Как он?

– Уже прооперировали. Все хорошо прошло.

– Так что там насчет дела?

– Была встреча у Брежнева. – Следователь пытливо на меня посмотрел, вздохнул. – Андропов очень жестко говорил со Щелоковым, все были на взводе. Генеральный велел разобраться во всем Руденко. Непредвзято.

– А Руденко у нас…

– Надо бы знать такие вещи. Генеральный прокурор СССР. Роман Андреевич скинул дело мне, и мы уже тут уже много чего успели сделать.

– Слышал, поймали преступников.

– И даже получили признательные показания! – Калиниченко поднял палец вверх. – Но частичные. Линейные выгораживают свое начальство, им явно обещали УДО по линии ГУИНа, поддержку семьям.

– И как глубоко вы собираетесь копать? – поинтересовался я.

– Не будь дураком. Так глубоко, как прикажут. Руденко балансирует между Комитетом и МВД, но…

– …весы уже качнулись, – закончил я за следователя.

Мы уже сделали два круга, пошли на третий.

– Скажем так: жернова истории прокрутились, – покивал Калиниченко, – только непонятно, в какую сторону.

– И моя задача, чтобы они меня не перемололи…

Я всмотрелся в то, как резко затягивается «важняк». Неужели он сам боится? Поэтому так откровенен…

– Да и меня тоже, – вздохнул следователь. – А курить надо все-таки бросать.

* * *

Последняя неделя января выдалась на редкость удачной. Во-первых, со мной полностью расплатилась Бэлла. Перед самой эмиграцией дозвонилась до съемной квартиры, договорилась через Давида о встрече. Рубли в пачке были новенькими, хрустящими – ни одного порванного или разрисованного. Лицо женщины было, конечно, кислым, но я проигнорировал все эти мимические сигналы: бриллиант Бэлла продаст во много раз дороже, чем заплатила за него в Союзе. Еще и вспомнит меня с благодарностью.

Во-вторых, удалось договориться об отпуске с Лебензоном. На его лице также легко читались все эмоции («Можешь вообще не возвращаться»), но формальности были соблюдены. Мне даже без задержек выдали в кассе отпускные и, к моему удивлению, премию. Последнюю дали за выезд к необычному пациенту. Точнее, выезд сначала был самым обычным – гипертонический криз у женщины. Сделали кардиограмму, дабы исключить всякие нехорошие инфаркты с инсультами, померили давление. Томилина привычно дала ценные указания, я уколол магнезию в мышцу. Пока она заполняла карту вызова, я разговаривал с мужем – представительным мужчиной в импортном костюме. Хороший цэковский дом, видик, персидские ковры на стенах…

– Я по дипломатической части работаю, – рассказывал Антон Григорьевич. – Все в разъездах. А Машенька с Вадиком сидит, надрывается. Вот и прихватило ее. Спасибо, что приехали так быстро!

– А почему надрывается?

Несмотря на окружающий шик, в доме и правда чувствовалась какая затхлая, болезненная атмосфера.

– Сынок у нас с самого рождения болеет, – тяжело вздохнул муж. – И никто не может понять чем. И в ЦКБ уже были на консультациях, всех профессоров обошли… Была бы возможность за границу вывезти Вадика, но кто ж разрешит… Да и валюта нужна. В Европе все лечение за дойчмарки и франки.

– Пойдемте его посмотрим, – решился я.

Мать попыталась подорваться и идти с нами в детскую, но Томилина приказным тоном велела ей лежать и не вставать. Пошли втроем.

– Вот, опять рвота… – Антон Григорьевич засуетился, начал вытирать лежащего в кроватке сына.

– Уже и анализы все сдали, от врачей не вылезаем… И никто не говорит, чем Вадик болен.

– Я могу только дать раствор активированного угля и вызвать детскую бригаду. Нам запрещено самим госпитализировать, – развела руками Томилина, осматривая бледного пацана лет двух с кругами под глазами. Без очков было видно, что мальчик не добирает веса и у него какие-то проблемы с нервной системой – уж слишком странно он дергался в кроватке.

– На рак проверялись? – поинтересовался я. – Лейкоциты в норме?

– И на рак, и на диабет. У Ваденьки очень низкая глюкоза в крови. Никто не знает почему. Кормим мы его хорошо, калорийно…

Что-то забрезжило в голове, но я никак не мог понять, что именно. Изучил живот мальчика, рот. Посмотрел уши и даже заглянул в шортики. Яички опустились, тут все было в норме. Что-то гормональное? Или инфекция? Но на бактерии и вирусы парня уже сто раз проверили.

– Какие заболевания в семье?

– Да ничего особенного. – Отец вытащил из шкафа кипу документов. Тут были выписки из истории болезней, копии анализов, какие-то записи.

– С сердцем как? – Томилина достала фонендоскоп, принялась слушать грудь пацана.

– Ничего не нашли.

Лена вопросительно на меня посмотрела.

Я сделал ей знак отойти от кроватки, начал принюхиваться. Вот! Как только духи Томилиной развеялись, я почувствовал кислый запах браги.

– Проверьте на лейциноз.

– На что?

На меня в недоумении воззрился не только отец мальчика, но и Лена.

– Заболевание такое, наследственное. Нарушение обмена веществ, связанное с ферментной системой. Поэтому и ест плохо, вес не набирает. Грубо говоря, глюкоза не усваивается, отсюда все эти летаргии и внезапные засыпания. Рвота.

– А лечить как? – Антон Григорьевич заволновался.

– Никак, – я развел руками. – Если это лейциноз, то… – Тут я осекся. Что говорить? Парень умрет? Лейциноз и в будущем трудно поддается лечению, а уж сейчас… – Короче, врачи скажут, что делать… – Я начал быстро собирать чемоданчик, а уже в подъезде ко мне прицепилась Томилина:

– Точно не лечится? Может, на Западе…

– Все наследственное вообще трудно поддается терапии.

– Что же делать родителям?

– Лена, я тебе что? Врачебный консилиум?

– Ну скажи! Ты же все знаешь.

– Послушай меня внимательно! – Я взял Томилину за руку, посмотрел строго ей в глаза. – Ты продолжаешь эмоционально вписываться за пациентов. Это плохо кончится. Каждый умирающий ребенок будет убивать кусочек твоей души, пока ничего не останется. Ты выгоришь полностью и угодишь в психушку! С нервным срывом или еще с чем-нибудь. Запомни несколько правил.

– Давай свои правила… – Лена опустила глаза, вытащила руку из моей ладони.

– Первое. Мы тут часть большого медицинского конвейера. Важная, но все-таки часть. Не пытайся стать целым заводом – просто делай свою работу. Ребенком займутся генетики, специализированные педиатры. Тот же лейциноз бывает разных видов. Может, и подберут лечение. Я читал, что идут опыты с аминокислотами. Вроде бы есть подвижки.

– Какое второе правило? – Лицо Томилиной немного просветлело.

– Построй внутри себя непрошибаемую стену. Стальную. Смерть детей, стариков, пьяные беременные – ничто не должно тебя трогать.

Помнишь, как Тютчев писал?

– Не давай ничему оглушать свой волшебный внутренний мир! Защищай его.

Лена заулыбалась, даже слегка покраснела.

– Есть и третье правило?

– Конечно, как не быть. Секс.

– Прости, что?

– Негативные эмоции все равно попадают внутрь. Какую бы стену ты не выстроила. Их надо научится сжигать. Кто-то на подстанции пьет горькую, но это тупиковый путь. Кто-то фанат спорта – это уже лучше. Самое классное, поверь мне, – я прижал Лену к стене пустого подъезда, расстегнул пуговицы на пальто, – это яркий секс. Например, в необычных местах или позах…

Вслед за пуговками на пальто дошел до халата. Затем я запустил руку в и так слегка приоткрытую в декольте блузку. Лена смотрела на меня не отрываясь, ее зрачки расширились. Вдруг наверху хлопнула дверь. Томилина вздрогнула, убрала мою руку.

– Панов, ты маньяк, я тебя боюсь!

– Зато крыша не поедет, – пожал плечами я.

– Я-то с тобой точно чокнусь! – Лена застегнула пуговицы, лукаво на меня посмотрела. – Сегодня родители в ночную смену… Заглядывай.

– Давай ты ко мне – покажу новую кровать.

– Только покажешь? А как же знаменитый матрас?

– Он ушел в отставку. Дал дорогу молодой мебели.

Уже смеясь, мы вышли на улицу, принялись дурачиться, хватая падающие снежинки ртом.

* * *

– Андрей, познакомься. Это Антонина Васильевна Шевченко.

В институте питания кислый Морозов подвел ко мне ярко накрашенную женщину в мини-юбке. Кого-то она мне сильно напоминала… Точно! Ту бабу с Рублевки… Ларису Матвеевну. Чей сынок ножиком отправил меня сюда. Без ботокса и филлеров в лице, конечно, но что-то похожее. Женщина лет сорока в борьбе за увядшую красоту. Все напоказ, все, что можно, вывалено в декольте.

– Очень приятно, – поздоровался я и вопросительно посмотрел на Морозова.

– Антонина Васильевна будет переводить нашу статью на английский. Для зарубежных журналов. – Игорь Александрович возвел очи вверх, как бы намекая, от кого сия дама к нам пришла.

– Замечательно! – Я изобразил на лице энтузиазм. – Позвольте пару вопросов.

– Может, обойдемся без них? – Шевченко поморщилась, посмотрела на свои наманикюренные ноготки. – Просто выдайте мне последний вариант статьи.

– Что означает по-английски «Heart in your mouth»?

Антонина Васильевна наморщила лобик:

– Сердце во рту?

Морозов заулыбался: похоже, он знал перевод.

– Нет. Еще попытку?

– Э….

– Испугаться до смерти. А переведите мне «You stole my thunder».

Тут уже Шевченко посмотрела на меня конкретно так неприязненно.

– Ты украл мой гром?

– Нет, это означает «перехватить инициативу». Антонина Васильевна, вы точно переводчик? Я ведь могу дойти и до медицинской фразеологии…

В своей прошлой жизни приходилось подрабатывать в голодные годы переводами – нахватался.

Не отвечая, Шевченко резко развернулась, ушла из кабинета Морозова.

– Зря ты так с ней. – Игорь Александрович тяжело вздохнул. – Она от директора… Ну, и он поставил условие.

– Какое?

– Он и его… хм… протеже входят в делегацию.

– А уже планируется какая-то делегация?

– На прошлой неделе в Москву на конференцию по вирусологии приезжал Джонас Солк…

– Солк, Солк… – Я попытался вспомнить фамилию, но не смог.

– Изобретатель вакцины от полиомиелита, – деликатно напомнил мне Морозов.

– Да, да, – сообразил я. – Он отказался патентовать ее. Подарил всему человечеству.

– Так и есть. Нам передали приглашение на международный конгресс бактериологов в Вене.

– Когда?

А сердечко-то застучало. Это же отличная возможность застолбить открытие. Да и самому засветиться. Иностранные бактериологи, профильные журналисты… Надо обязательно ехать!

– Девятнадцатого марта.

– Успеваем. Статью я переведу сам и срочно отправлю ее в «Ланцет» через Чазова. Достаточно будет депонирования с препринтом, об этом можно будет уже объявить на конгрессе. Мол, статья принята к публикации, вот ее основные тезисы… Приоритет за нами, никто не прикопается.

И тут я сообразил. А ведь медицинскую общественность можно впечатлить не только открытием, но и формой подачи материалов. В стиле будущих презентаций. Диапроекторы повсеместно используются, можно сделать соответствующие слайды, красиво их оформить.

– Нужные качественные фотографии не только бактерии, но и всего нашего коллектива! Обязательно Афину Степановну!

– Ее-то зачем?

– Основную работу она сделала. Я бы вообще взял ее с собой в Вену вместо этой протеже Шатерникова.

– Андрей! – Морозов замахал руками. – Ты хочешь поссорить меня с директором?

– И нужно скорее приступить к клиническим испытаниям в ЦКБ! – Я проигнорировал испуг Игоря Александровича. – Поговорю с Чазовым.