57

А потом моя жизнь словно останавливается, все происходит очень медленно и очень болезненно. Искаженное мучениями лицо Агнесс, ее попытка ухватиться за лавку и остаться сидеть, неудача и падение на траву…

Уверен, прошло совсем немного, едва ли минута, скорее всего секунд тридцать–сорок, а по моим внутренним ощущениям – целая вечность. И, главное, никто не реагирует, никто не видит, не замечает.

Вздрагиваю и возвращаю себе способность двигаться. Я как будто упал там же, рядом с Агнесс, но одновременно и восстал здесь, на трибуне. И я обязан не сидеть в ужасе, ожидая чужой помощи, я обязан сам оказать помощь.

Перепрыгиваю через низкое ограждение и уже через несколько секунд оказываюсь рядом с Агнесс. Такое ощущение, что зрители и судьи только сейчас замечают, что с одной из участниц произошло что–то из ряда вон, ведь они в первую очередь возмутились моему поведению, и только во вторую и только после этого они начинают осознавать, что что–то произошло раньше.

Тихий ропот и перешептывания постепенно превращаются в громкий гомон. Многие участницы упорно продолжают вышивать, часть не выдерживают, откладывают свое дело и смотрят на нас с Агнесс в недоумении. И лишь ее ближайшая соседка подбегает ко мне в попытке помочь.

– Это было странно, она укололась, громко вскрикнула, я потому обратила внимание, а потом она упала, – испуганно тараторит она. – Это не похоже на обычную боязнь крови, совсем не похоже.

– Я сам знаю, что не похоже! – огрызаюсь на девушку, но ведь она не виновата. – Прости, нам нужен, лекарь, нам срочно нужен лекарь.

– Да–да, сейчас.

Девица отворачивается, пытается высмотреть кого–то в толпе, что–то кричит, кажется, пытается вразумить зрителей и судей, объяснить им, что произошло происшествие, и что кто-то из них, вполне возможно, в нем виноват.

Я плохо слежу за тем, что происходит извне, кажется, девице не очень хотят верить, но она молодец, не сдается, даже предположила, что игла была пропитана чем–то.

На этом моменте поднимается ужасный визг, остальные участницы откидывают свои вышивки и сами отскакивают от них, как от ядовитых змей. Я не знаю, в словах девицы есть логика, ведь никто не теряет сознание от обычного укола чистой иглой. Но думать мне очень сложно, можно сказать, эта функция мозга в данный момент наполовину атрофирована, до того мне больно и страшно, что меня больше ни на что не хватает.

Я прижимаю к себе Агнесс и молюсь, отчаянно молюсь Магии, Пресветлой Богине и всем известным и неизвестным высшим сущностям. Я почти не слышу биение сердца Агнесс, и мне ужасно страшно. Я словно попал в свой самый сильный кошмар наяву и, кажется, он никогда не закончится.

Я все лихорадочно считаю и считаю удары сердца Агнесс, сильнее прижимаю ее к себе, как будто это способно помочь привести в чувство и заставить ее пульс работать активнее, работать правильно, работать не так, как будто он вот–вот остановится. Ведь если он остановится, вместе с ним остановится и все остальное, потому что, если Агнесс не придет в себя, для меня наступит конец света, никак иначе.

Кажется, меня кто–то трогает за плечо, но я лишь стряхиваю чужую руку в раздражении. В моей голове одна мысль, в сердце одно желание, и все мои органы чувств сосредоточены лишь вокруг Агнесс.