Глава 10. Шалфей, слухи и скидка для ведьм

Мирослава Беляева умела торговаться так, что люди отдавали ей правду вместе со сдачей.

Варя всегда считала это отдельным видом бытовой магии. Мира могла подойти к продавцу свечей, купить две связки фитилей, сказать: «Сыроваты, но я никому не скажу», и через пять минут знать, кто в городе скупает пустые договорные оболочки, кто ругался с Борисом Третьяковым, кто видел Тимофея Кравца возле склада «Быстрых чар» и почему у торговца полынью внезапно появились новые сапоги.

— Сапоги важны? — спросил Глеб.

Он шёл рядом с ними по рынку и выглядел на травяном ряду так, будто его вписали в пейзаж чужой рукой: тёмное пальто, папка, внимательный взгляд, абсолютная неспособность казаться случайным покупателем.

— Сапоги всегда важны, — сказала Мира. — Особенно новые. Особенно у человека, который неделю назад торговался за каждую свечную крошку.

— Это может быть совпадением.

— Инспектор, если на рынке всё считать совпадением, к вечеру у вас украдут кошелёк, имя и право на обеденный перерыв.

Варя улыбнулась краем рта.

— Не спорьте. Мира в своей среде.

— Я не спорю. Я уточняю доказательную ценность.

— Вот именно. Не спорьте.

Они остановились у прилавка Семёна Палыча, продавца свечных огарков, старых формул и советов, которые он выдавал бесплатно, потому что всё равно никто не следовал им правильно. Семён Палыч сидел под полосатым навесом и чистил ногтем воск с медной монеты.

— Мира, красавица, — сказал он. — Шалфея нет.

— Я за слухами.

— Слухи дороже.

— А я с инспектором.

Семён Палыч посмотрел на Глеба, на Варю, потом снова на Миру.

— Тогда слухи закончились.

Мира положила на прилавок три монеты. Потом связку зелёной нити. Потом маленький пакет с сушёной мятой.

— Слухи не закончились. Они просто испугались официального тона.

Глеб промолчал, что было с его стороны почти подвигом.

Семён Палыч взял мяту, понюхал и стал чуть добрее.

— Что надо?

— Пустые договорные оболочки, — сказала Мира. — Кто продаёт Борису?

Семён Палыч сразу перестал быть добрым.

— Я человек маленький.

— У тебя навес больше, чем у травницы Аграфены.

— Душой маленький.

Варя облокотилась на прилавок.

— Семён Палыч, у Лидии Першиной порог кусался. У ребёнка синяки от сирени. Это уже не рыночная хитрость.

Он отвёл взгляд. Под навесом зашевелилась связка старых фитилей, будто тоже чувствовала неловкость.

— Борис берёт оболочки оптом, — сказал Семён наконец. — Говорит, для учебных шаблонов. Без активных цен, без имён, без домов. Пустые.

— Кто ему их делает?

— Не знаю.

Мира подняла бровь.

— Семён.

— Не знаю, говорю. Но он искал старые формулы семейного допуска. Не новые, не торговые. Старые. Те, что ещё до нынешней регистрации писали.

Глеб напрягся.

— У кого искал?

— У всех, кто помнит. У меня спрашивал, у Аграфены, у старика с архивными лентами. Потом к нему какой-то нотариус ходил. Круглый, нервный, всё промокашку мял.

— Тимофей, — сказала Варя.

Глеб сделал пометку.

— Когда?

— Недели две назад. Может, три. Борис после этого стал веселее и снял склад у кирпичного переулка.

— Какой склад? — спросила Варя.

Семён Палыч оглянулся, наклонился и вытащил из ящика маленький металлический жетон. На нём был выбит номер и знак метлы с улыбкой.

— Клиентский пропуск. Один их мальчишка потерял. Я хотел вернуть за вознаграждение, но потом он уволился.

— Почему именно?

— Сказал, договоры шепчут по ночам.

Варя взяла жетон. Металл был холодным, неприятным, как монета, пролежавшая в подвале. На обратной стороне едва заметно проступала надпись: «пустая цена».

Глеб протянул руку.

— Разрешите.

— Опять доказательство?

— Потенциальное.

Она положила жетон ему на ладонь. Их пальцы почти коснулись, и жетон вдруг нагрелся. На его поверхности мелькнула янтарная дуга Венечной печати.

Семён Палыч присвистнул.

— Ого. Это вы теперь вместе ходите?

— По делу, — сказала Варя.

— Конечно. Все так говорят, пока домовые не начинают требовать вторую чашку.

Глеб поднял взгляд.

— Откуда вы знаете про чашку?

Семён Палыч замер.

Мира закрыла лицо ладонью.

— Рынок, — сказала Варя. — Он знает всё быстрее нас.

— Домовые болтают крошками, — буркнул Семён. — Я ни при чём.

Глеб убрал жетон в конверт.

— Адрес склада.

Семён назвал переулок, номер ворот и добавил, что возле входа стоит скоба, которая пропускает «клиентов и родственников». Последнее слово заставило Варю и Глеба одновременно посмотреть друг на друга.

— Нет, — сказала Варя. Разговор после этого сдвинулся на полшага.

— Это может быть полезно, — сказал Глеб.

— Каждый раз, когда вы говорите «полезно», моя жизнь становится страннее.

— У нас есть законный путь к складу, если защита признает семейный контур.

— Фиктивный семейный контур.

— Для защиты склада важен не внутренний статус, а зарегистрированная форма.

— Замечательно. Теперь наш брак ещё и пропуск.

Мира тихо хмыкнула.

— Зато без очереди.

Варя посмотрела на неё.

— Ты слишком радуешься моему юридическому падению.

— Я радуюсь сюжету. Он сам себя пишет.

— Не надо, чтобы он себя писал. У него плохой почерк.

До кирпичного переулка они дошли за пятнадцать минут. Склад «Быстрых чар» оказался не вывеской, а серыми воротами во дворе за лавкой дешёвых амулетов. На воротах висела металлическая скоба с прорезью для жетона и надписью: «Доступ клиентам, сотрудникам и семейным представителям».

— Семейным представителям чего? — спросила Варя.

— Договора, вероятно.

— Ненавижу вероятности.

Глеб приложил жетон. Скоба щёлкнула, но не открылась. На металле вспыхнула строка: «один представитель недостаточен».

Варя скрестила руки.

— Даже склад считает, что одному нельзя.

— Похоже, защита требует подтверждения семейного доступа.

— Не говорите это с таким спокойствием.

— Я не спокоен.

Она посмотрела на его лицо.

— Вы выглядите как человек, который мог бы спокойно сообщить о конце света, если бы нашёл правильный бланк.

— Для конца света есть отдельный протокол.

— Конечно есть.

Глеб достал связку ключей. Варин ключ от лавки и его тёмный ключ снова звякнули в одной тональности. Он приложил связку к скобе.

Скоба нагрелась, потом мягко кланялась — насколько металлическая скоба вообще могла кланяться — и раскрыла прорезь шире.

— Нет, — сказала Варя второй раз за минуту.

— Зафиксируем как использование зарегистрированного статуса для доступа к потенциальному источнику нарушения.

— Зафиксируйте ещё моё моральное возражение.

— Уже.

— Где?

— В памяти.

Она не ожидала такого ответа. И поэтому вошла во двор молча.

Внутри склада пахло палёной архивной бумагой. Этот запах Варя уже знала: ЗАГС, половица, договор, мокрый кирпич. На полках стояли ящики с белыми договорами, пустыми амулетами и коробками, на которых было написано: «Счастье», «Порядок», «Согласие», «Семейный уют». Слова выглядели как товары.

Варя почувствовала злость. Не яркую, привычную, а тяжёлую.

— Он продаёт людям то, что должно быть договором, — сказала она. — Как свечи на скидке.

Глеб открыл один ящик. Внутри лежали пустые оболочки договоров. На каждой нижнее поле было незаполненным. Поле цены отсутствовало.

— Это серийное производство.

— И всё это рядом с моей лавкой.

Из дальнего угла донёсся шорох.

Глеб поднял руку, останавливая Варю. Но она уже увидела: на полу валялся обрывок красной архивной ленты. Такой же, как у Тимофея в шкафу. Лента была обуглена по краю, и на ней проступал номер, начинающийся с букв «Ро».

— Глеб, — сказала она.

Он подошёл, присел, но не коснулся.

— Не трогайте.

— Я и не собиралась.

— Вы наклонились.

— У меня любопытство в коленях.

Он достал пинцет, поднял ленту и положил в конверт. В этот момент за воротами послышались шаги.

Медленные. Уверенные.

— Уходим, — сказал Глеб.

— Через скобу?

— Через скобу.

Они успели выйти во двор, когда в переулке появился Борис Третьяков. Светлый плащ, идеальная улыбка, папка под мышкой. Он увидел их и не удивился.

Это было хуже всего.

— Инспектор Рогов, — сказал Борис. — Варвара Лисичкина. Какая семейная проверка.

Варя почувствовала, как Глеб рядом стал ещё ровнее.

— Борис Третьяков, — сказал он. — Нам нужно поговорить о ваших договорах.

— Конечно, — улыбнулся Борис. — Только по записи. У нас, знаете ли, всё легально.

Скоба на воротах за их спиной тихо щёлкнула и закрылась.

Варя сжала ключ в кармане.

— Легальное иногда кусается, — сказала она.

Борис посмотрел на неё.

— Значит, вы просто не прочитали условия.

И ушёл, оставив после себя запах дорогого воска и ощущение, что он не просто ждал их появления.

Он рассчитывал на него.

Когда Борис исчез, складской двор ещё несколько секунд сохранял его улыбку, как неприятный запах после дешёвых духов. Варя подошла к воротам и приложила ладонь к скобе. Металл был тёплым, но не от солнца. От чужих договоров.

— Не трогайте долго, — сказал Глеб.

— Я не трогаю. Я слушаю.

— Металл редко говорит.

— Скажите это вашему жетону.

Скоба под пальцами тихо щёлкнула. Не открылась. Просто выдала короткий отзвук, похожий на кассовый звонок. Варя поморщилась.

— Деньги.

— Что? — вопрос оказался точнее ответа.

— Она настроена не на дом, не на клиента, не на защиту. На оплату. Семейный доступ здесь только потому, что семейные договоры легче пропустить как «доверенных представителей». Всё остальное — касса.

Глеб записал.

— Это важно.

— Это противно.

— Одно другому не мешает.

Мира догнала их у выхода из переулка. Она, оказывается, всё это время держалась на рынке и собирала вторую половину слухов. В руках у неё была связка шалфея, перевязанная чёрной ниткой.

— Аграфена сказала, что Борис просил травы для «глушения домовых возражений».

Варя резко повернулась.

— Что? — слова заставили печать молчать внимательнее.

— Так и сказала. Она ему не продала. Но кто-то продал. Видела такую нитку?

Глеб взял связку через платок.

— Это не обычная перевязь.

— Чёрная нить для молчания малого духа, — сказала Варя. — Нельзя использовать без согласия домового. Даже с согласием почти никто не использует, потому что домовой потом месяц прячет обувь.

— Борис пытается не только переносить цену, — сказал Глеб. — Он заранее глушит тех, кто мог бы возразить.

Варя почувствовала, как злость становится холодной.

— Кузьма.

— Лавка пока говорит.

— Пока.

Это слово снова стало острым.

Они пошли быстрее. Мира отдала Варе связку шалфея.

— Возьми. Не для обряда. Просто пусть будет у тебя, а не у него.

Варя сунула её в сумку рядом с книгой клиентов и восковым слепком знака. Получался странный набор: память дома, доказательство рынка, след склада, ключи брака. Всё, что вчера показалось бы ей набором для безумной ярмарочной гадалки, сегодня складывалось в карту.

У выхода с рынка Глеб остановился и оглянулся на ряды.

— Борис увидел, что мы вошли через семейный доступ. Он использует это на слушании.

— Пусть. Мы тоже используем.

— Как?

— Скажем правду: его собственная защита признала наш контур, потому что он сам настроил её на семейные договоры. Не мы сделали брак доказательством. Его склад сделал.

Глеб посмотрел на неё с почти открытым уважением.

— Хороший аргумент.

— Запишите. Это уже третий комплимент, и я требую письменной фиксации.

Он достал блокнот и действительно написал: «Аргумент Лисичкиной: защита склада признала контур как доступ, созданный системой Бориса».

Мира присвистнула.

— Варь, он тебя документирует.

— Романтика, — сказала Варя. — Не мешай.

Глеб поднял блокнот, чтобы скрыть выражение лица, но не успел.

Он улыбался.

Мира увидела улыбку, конечно. Мира вообще видела всё, что могло пригодиться для будущих издевательств.

— Инспектор улыбается в рабочее время, — сказала она. — Записать как нарушение?

— Запишите как погодное явление, — ответила Варя. — Редкое, но неопасное.

Глеб убрал блокнот.

— Я всё ещё здесь.

— Именно поэтому говорим аккуратно.

У выхода с рынка их ждал Борис.

Не прятался, не подслушивал из-за телеги, не делал вид, что выбирает сушёную крапиву. Стоял у лавки дешёвых свечей с чашкой кофе в руке и разговаривал с Аграфеной так спокойно, будто рынок принадлежал ему уже потому, что он умел платить вовремя.

— Мирослава, — сказал он, когда они подошли. — Я как раз хотел передать вам новое предложение для травяного ряда.

Мира остановилась. Варя почувствовала, как подруга мгновенно стала не весёлой Мирой с шалфеем за ухом, а хозяйкой прилавка, которая знает цену каждой связке и каждому слуху.

— Мне ваши предложения обычно пахнут чужими полками.

Борис улыбнулся.

— Прямая поставка. Белые бланки для бытовых услуг, готовые формулы, скидка за объём. Люди устали от мастеров, которые беседуют с порогами, пока у клиента ужин остывает. Рынку нужна скорость.

— Рынку нужна совесть.

— Совесть плохо масштабируется.

Он сказал это не как злодейскую фразу. Как деловой принцип. И от этого стало холоднее.

Глеб сделал шаг ближе.

— Вы предлагаете продавать договорные оболочки через травяной ряд?

— Я предлагаю легальный товар взрослым людям. Они сами выбирают, сколько времени и денег тратить на маленькое счастье.

Варя не выдержала:

— А дом выбирает платить за это счастье?

Борис посмотрел на неё почти с сожалением.

— Варвара, если спрашивать каждый дом, каждую чашку и каждую половицу, город остановится. Люди приходят за результатом, не за семейным советом с мебелью.

Мира положила связку шалфея обратно в корзину Аграфены.

— Тогда мой ряд остановится первым. Я ваши бланки не возьму.

Улыбка Бориса стала тоньше.

— Подумайте. Поставщики любят стабильных партнёров. Непредсказуемые торговцы часто обнаруживают, что лучшая мята ушла к соседям.

— Передайте поставщикам, что я умею выращивать свою.

Аграфена молча переставила коробку с лучшей мятой ближе к Мире. Небольшое движение, почти незаметное. Но весь ряд его увидел.

Борис тоже.

— Как хотите, — сказал он. — Медленная магия всегда дороже. Вопрос только в том, кто заплатит за вашу принципиальность.

Он ушёл к кирпичному переулку. Варя посмотрела на Миру.

— Ты сейчас потеряла поставщика?

— Возможно, частично.

— Мира.

— Не начинай. Я лучше неделю буду торговать укропом, чем повешу на прилавок молчание домового в подарочной упаковке.

Глеб записал не сразу. Сначала посмотрел на травяной ряд, где продавцы один за другим переставляли свои лучшие связки ближе к Мириной корзине.

— Это тоже доказательство, — сказал он.

— Чего? — спросила Варя.

— Что Борис давит не только договорами. Он строит рынок, где отказ становится дорогим.

У лавки их ждал ещё один рыночный след. На пороге лежал маленький бумажный ярлык, такой обычно привязывали к связкам трав: название, вес, цена. Только на этом ярлыке вместо цены было написано: «молчание малого духа, оптом дешевле». Чернила пахли не травами, а свечным воском Бориса.

Мира побледнела первой.

— Это не от Аграфены.

— Кто принёс? — спросил Глеб.

Кузьма не ответил словами. Из-под пола выкатился сухарь, остановился у ярлыка и раскололся пополам. Одна половина почернела.

Варя подняла ярлык платком.

— Он уже продаёт не только договоры. Он продаёт способы, чтобы домовые не возражали против цены.

— Или готовится продавать, — сказал Глеб.

— Для слушания разница есть?

— Для наказания — да. Для риска — нет.

Она кивнула и положила ярлык в книгу клиентов рядом со связкой чёрной нити. Книга попыталась хлопнуть страницей так резко, что Варя едва успела удержать её.

— Спокойно, — сказала она. — Я тоже злюсь.

На странице сама собой появилась строка: «Малый дух не товар».

Мира тихо присвистнула.

— Вот это уже лозунг.

— Нет, — сказала Варя. — Это доказательство, если мы сумеем перевести его на язык Инги.

Глеб снова открыл блокнот.

— Переведём.