За два дня до…

Старуха торговала жареными каштанами, и Серж в жизни не обратил бы внимания на нее, если бы не каштаны.

Ах, если бы не эти жареные каштаны, которые он просто обожал.

Монетка исчезла в морщинистой руке, а взамен, вместо любимого лакомства, Серж услышал вопрос.

– Сережа? Сереженька, это ты?

Сердце замерло и снова забилось с утроенной силой… Узнала? Эта старуха узнала его? Ничего страшного, после Революции в Париже много русских, стоит ли удивляться, встретив знакомого? Знакомую. Да и кто сказал, что старуха ему знакома? Она обозналась.

– Простите, мадам, но вы обознались.

– Нет, не обозналась, Серж Хованский. А ты, ты узнал меня?

– Простите мадам…

– Нет, Сережа, не прощу. Ни тебя, ни ее.

– Чего ты хочешь? – Притворяться дальше не было смысла, Серж никогда не умел притворяться. Если эта женщина – кто же она? Призрак далекого прошлого? Тень гнева? Просто одна из многочисленных парижских теней? – назвала имя, давно позабытое, погребенное на российских просторах имя, значит, она и вправду узнала.

– Мести. Смерти. Расплаты. – Рука-клешня – сплошные морщины на коричневой коже – вцепилась в рукав. – Не узнал меня, Сережа? Я ведь жена твоя, Стефания, графиня Хованская.

Жареные каштаны отвратительно пахнут, в голове не осталось ничего, кроме запаха, этого ужасного, выворачивающего нутро наизнанку запаха. И блеклых глаз Стефании Хованской.

Якут

И снова Верочка победила. Она и в сопливом детстве всегда одерживала победу, пусть Кэнчээри и старше на три года, пусть сильнее физически, пусть умнее – во всяком случае, ему хотелось думать, будто он умнее – зато у Верочки было умение убеждать и та самая пресловутая наглость, которая города берет. И Верочка вытянула все, до самой мельчайшей детали, до цвета кафеля в ванной, формы бокала и марки шампанского.

– Теперь ты, – Кэнчээри смахнул капельки пота со лба. Оказывается, быть по ту сторону допроса весьма утомительное занятие. – Давай, выкладывай, откуда ты знала Сумочкина.

Верочка ответила не сразу, сначала она поправила прическу, подкрасила губы, тщательно осмотрела колготы, в общем, тянула время по максимуму. Еще одна детская привычка – ничего не делать по первой просьбе, ей казалось, что стоит отринуть все эти мелкие ритуалы, и ей «сразу сядут на шею». Исключений Верочка не делала даже для родного брата. Особенно для брата.

– Ну… Ромочку все знали.

– Все – это кто?

– Все – это все. Люська, Машка, Ирка опять же. Ирка к нему даже по первой подкатывалась, ты же знаешь, как она на подиум рвется, перед любым мало-мальски значимым типом тут же на спину падает и ноги раздвигает. А Ромочка с самого начала себе цену набивал, с порога заявил, будто он – ведущий модельер, будто «л’Этуаль» лишь на нем одном держится, и вот-вот авторская коллекция выйдет. Ну Ирка и запала, а оказалось, что Ромочка не по этому делу. Да и трепло он конкретное, никакой он не ведущий, и до собственной коллекции ему еще пахать и пахать, а понтов выше крыши.

– Верочка! – взмолился Эгинеев. Пулеметная речь сестры не вызывала ничего, кроме головное боли. Кто такая Ирочка? А Машка? Машка – это, наверное, однокурсница, отвязная девица с мелированными волосами и страстной любовью к ультракоротким юбкам. Люська… Люська, надо полагать, из этой же компании, тоже какая-нибудь восходящая звезда российской журналистики, а в придачу заядлая охотница за сплетнями, что, впрочем, одно и тоже. Журналистские потуги сестры Эгинеев всерьез не принимал. Какая из нее журналистка, когда в голове одни шмотки да скандалы.

– Ладно, ладно, успокойся. Машка – это Купринцева, Люська – Якушева, а Ирка – Святцева. Первый раз с Ромочкой мы познакомились у нее на дне рожденья. Кажется, это был именно день рожденья, но не поручусь, ты же Ирку знаешь, она по любому поводу готова вечеринку замутить. Как туда попал Ромочка – понятия не имею, на этих тусовках вечно полно левого народа, каждый хочет примазаться. А у Ирки так вообще проходной двор. Ну Ромчка сразу в компанию вписался. А, стой, кажется, вспомнила, его Лелька приволокла. Лелька – это какая-то давняя Иркина не то подруга, не то родственница, не то случайная знакомая. Прикольная такая девица, тоже в модели метит, а не пускают, на этой почве они с Иркой и сошлись, а Ромчку она приволокла, чтобы похвастаться, вот, дескать, какие крутые у меня знакомые. А Ирка, не будь дурой, попыталась Ромку отбить…

Эгинеев хмыкнул, вот вам еще один замечательный пример женской дружбы. Хотя в данном конкретном случае дружбой и не пахло, сошлись два одиночества с одинаковыми проблемами, комплексами и мечтами о будущем, а потом одному повезло – появился шанс в лице Романа Сумочкина. Реакция второй стороны предсказуема.

– А дальше-то что?

– Да ничего. Ирка распсиховалась, но с Лялькой отношения рвать не спешила, вроде как хорошая мина при плохой игре. Надеялась, что Лялька ее за собой потянет, ну и Ромочка, значит, чтобы рядом был. Только Ромочка не спешил способствовать Лялькиной карьере. При каждом удобном случае знакомства свои поминал, а делать ничего не делал. Вот мы с девчонками и решили, что нет у него никаких связей, трепло он и понтовщик голимый. – Верочка вздохнула, словно сожалея, что Сумочкин не оправдал ее надежд. Конечно, дело не в порушенных мечтах подруги, а в том, что и сама Верочка не прочь была бы воспользоваться помощью Романа, проникнуть в закрытый для нее мир высокой моды, посмотреть, пощупать, и если получится поучаствовать в каком-нибудь скандале. Верочка просто обожала скандалы. А Ромочка ее разочаровал, именно поэтому она столь охотно делится информацией, это своего рода месть за обманутые надежды. И одновременно обмен: информация на информацию. Баш на баш.

– Ну, что еще тебе рассказать?

– Все.

– Все – это чересчур много, Кэнни. Давай поконкретнее.

Эгинеев и сам был бы раз «поконкретнее», но проблема в том, что он совершенно не представлял, о чем спрашивать. О тайном романе Сумочкина с конкурентами «л’Этуали»? Вряд ли Ромочка, при всей его хвастливости, трепался об этой стороне жизни. Но тогда о чем? Да ни о чем, Верочкина информация оказалась пустышкой. Снова она провела его, снова вместо конфеты подсунула камешек в яркой обертке. Пора бы уже привыкнуть, а все равно обидно, и Эгинеев, чтобы совсем уж не разочаровываться, попросил:

– Расскажи о Романе. Что он из себя представлял, как личность. Сильные стороны, слабые стороны. Ты же у нас наблюдательная, все замечаешь.

Лесть благотворнейшим образом повлияла на Верочку.

– Ну он как бы тебе объяснить, ненадежный. Вроде бы нормальный парень, а все равно ненадежный, скользкий, точно угорь, ни на один вопрос прямо не ответит, все вокруг да около, все с каким-то подтекстом, чтобы сразу понимали – он человек непростой, с большими связями и прекрасными перспективами. Вечно себе цену набивал, но это потому, что в глубине души хорошо понимал – на самом деле ни связей, ни перспектив у него нету. Мелкий тиран к тому же. Лялькой постоянно помыкал: принеси, унеси, будь рядом, пошла вон, на кого ты смотришь, ну и в том же духе. Пользовался тем, что ей податься некуда, а Лялька, дура, и рада стараться, подругой непризнанного гения себя воображала, даже надеялась замуж выйти.

– За Сумочкина?

– За тебя, блин. Конечно, за Сумочкина. Он же дико боялся, что все про его ориентацию узнают, из-за этого страха и жениться мог. Я тебе больше скажу – и женился бы. С Лялькой ему удобно было, привык он к ней, а значит, рано или поздно дело и до свадьбы дошло бы. Смелости в Ромочке ни грамма не было. Это я к тому, что другой на его месте давно признался бы. Ну гей, ну и что с того, сейчас это даже модно, а он прятался. Я думаю, он всю жизнь ото всех прятался.

– Самоубийство – тоже своего рода укрытие.

– Не для Ромочки. В случае опасности он бы сбежал, деньги-то были, на первое время хватило бы, а на перспективу Ромочка думать не умел, мозги кроличьи. Нет, Кэнни, самоубийство – не для трусов, для идиотов, но идиотов храбрых, а Ромочка – трус. А что, дело и вправду закрывают?

– Закрывают.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю, наверное ничего.

Эгинеев хотел добавить, что все его подозрения для начальства пустой звук и в перспективе – куча потраченного впустую времени, а рабочее время капитана Эгинеева принадлежало начальству, Родине и налогоплательщикам. Впрочем, о налогоплательщиках начальство думало в последнюю очередь, но на деле самоубийцы-Сумочкина это никоим образом не сказывалось. Вердикт был вынесен и обжалованию не подлежал. Значит, все остальное – не более, чем пустые разговоры. А за разговоры не платят.

Химера

Квартира располагалась на пятом этаже пятиэтажного дома старой постройки. Кажется, такие еще принято называть сталинками, будто бы именно Иосиф Виссарионович придумал возводить строгие, суровые здания, мощные и вместе с тем поразительно мрачные. Стальная дверь и блестящие кнопки домофона смотрелись чуждо, этакий капиталистический элемент уродующий чистоту помыслов архитектора-коммуниста.

Дверь тяжелая, зато лифт порадовал – просторная кабина и старомодная, кованая решетка, которую следовало закрывать вручную. Прежде ничего подобного мне встречать не доводилось. Лифт медленно полз вперед, а я пыталась угадать, что же Аронов придумал на этот раз.

– Ну, – сказал он, открыв дверь ключом, – проходи, располагайся.

И я вошла. И онемела.

– Как? Нравится? – Ник-Ник, бесцеремонно оттолкнув меня в сторону, прошел вперед. – Чего стоишь, заходи давай, смотри, правда классно получилось?

Он радовался, как дитя, и требовал похвалы, я же не могла вымолвить ни слова. Это было… потрясающе. Подавляюще. Ужасно. Неописуемо.

Во-первых, в квартире не было окон. То есть, наверное, они физически существовали – вряд ли даже самый безумный архитектор решился бы выстроить жилище вообще без окон – но были старательно спрятаны. Во-вторых, отсутствовали стены. Квартира-студио, кажется, это так называется. Не знаю, кому первому пришло в голову объединить уютный интим спальни, показное великолепие залы да практичность кухни, но лично убила бы за дурацкую идею.

– Ну не молчи же! Скажи, что тебе нравится! – потребовал Аронов.

– Нравится, – послушно ответила я. – Слов нет, как нравится.

Огромное, искривленное зеркалами пространство, сумрачное, враждебное, тяжелое. Пепельно-серые стены с лиловыми разводами, белый пол и многоступенчатый потолок с редкими лампочками. Неровный голубой свет и ярко-оранжевая мебель. Раздавленный апельсин-пуфик, стекло на клубке из металлических трубок – не то стол, не то стул, не то очередная бесполезная штука, основная функция которой – «создание атмосферы». Искривленная тахта, похожая на огромную гусеницу, и наконец, кровать. Во всяком случае, я предположила, что этот постамент с тремя ступенями, подсветкой и четырьмя белыми, украшенными орнаментом столбами по углам, является кроватью. Белые и оранжевые подушки, в художественном беспорядке разбросанные по черному покрывалу, смотрелись нелепо, а вот портрет Сталина, знакомый такой портрет, удачно вписывался в обстановку. В глазах вождя народов мне виделось холодное презрение к диссидентским выдумкам, и в кои то веки я была совершенно с ним согласна.

Да я с ума сойду в этой квартире.

Творец

Ей не понравилось. Правильно, чего еще ожидать от глупой девчонки, которую родители наградили дурацким именем Оксана. Для Оксаны подходит обычная двухкомнатная квартира чешской планировки с раздельным санузлом, голубым кафелем в ванной и коричневым в туалете, с бордовым ковром на стене и коричневым на полу, с секцией, забитой хрусталем, и – верх фантазии – полукруглой тумбочкой под телефон в коридоре.

Обывательница.

Аронов обывателей презирал. Не потому, что они ему чем-то мешали, нет, в большинстве своем обыватели существовали где-то по другую сторону земного шара, но в то же время существовали, уныло переползали из одного бесцветного дня в другой, жарили свои котлеты, по субботам пекли торт «Медовик», а по воскресеньям ходили в гости. Болото. Ксана – часть этого болота, которую Ник-Ник по доброте душевной взялся облагородить.

Да знала бы она сколько сил вложено в эту квартиру! Да он вещи подбирал по одной, тратил драгоценное время на поездки по магазинам и аукционам, лично руководил рабочими, лично рисовал план и тщательно выверял детали. А она нос воротит.

Незаметно для Аронова вернулось прежнее дурное настроение. За квартиру еще предстоит отчитаться перед Лехиным, а в Ксаниных глазах уже чудится отблеск грядущей неудачи. А может она права? Может, стоило добавить немного света? Внутри и в самом деле немного мрачновато…

Нет, черт побери, он прав. Он гений. Еще пара безделушек-светильников и все придет в норму. Квартира великолепна, а он, Николас Аронов, – гений, пусть даже глупая девчонка не в состоянии оценить его гениальность.

Она желает видеть жилище, но фишка в том, что квартира – не жилище, это – обитель летучей мыши, пещера, достойная афериста-Алладина, ужасная, темная и вместе с тем обитаемая. В подобное пещере жила нимфа Калипсо, в подобной пещере скрывался вход в ад Данте, в подобной пещере придется жить Ксане.

Ее будущий образ диктовал свои условия. Богиня обязана отличаться от простых смертных буквально всем, особенно своим жилищем. Она не имеет морального права жить в обычной квартире и Ксана поймет, ей нужно лишь чуть-чуть привыкнуть. Она вообще талантливая девочка.

И так похожа на Августу.

Интересно, а Августе понравилась бы квартира? Хотелось надеяться, что да.

Дневник одного безумца.

Идет дождь. Осень в разгаре, а день такой знакомый… Помнишь, тот октябрь? Десятый класс, все такие взрослые и серьезные, все думают о будущем и копошатся в настоящем. Первые серьезные отношения, первые разговоры на тему «а потом поженимся»… Как смешно теперь.

Как больно было тогда.

Ты смеялась и обещала пригласить нас всех на свадьбу. Меня в качестве свидетеля. Ты сказала, что такую почетную роль доверишь лишь верному рыцарю, Арамис молчал, пытаясь показать, что наши глупые разговоры его нисколько не привлекают.

Он не хотел этой свадьбы.

С воспоминаниями вернулась боль. Голова раскалывается, таблетки почти не помогают. Я чувствую, как по истончившимся костям черепа ползут трещины. Еще немного и мой обожженный болезнью мозг вырвется наружу, возможно, хоть тогда наступит облегчение. Кровь гудит в висках, пылающим обручем держит кости и не позволяет потерять сознание. За что мне эти муки?

За тебя, Августа. За себя.

Я творю зло, но страданиями искупаю его. Здесь и сейчас, на земле, чтобы войти на небеса чистым. Ты ведь ждешь, Августа? Без тебя я не найду дорогу в небо.

Якут

Последнюю неделю капитан Эгинеев занимался совершенно бесполезным, но весьма увлекательным делом – он собирал данные о Аронове, ну и заодно о его компаньоне, коли уж такой имеется. Компаньон, кстати, – лицо материально заинтересованное в процветании фирмы, как никак совместно нажитое имущество. Почти как в браке, только завязано все намного круче, тут не до измен и громких разводов. По опыту Эгинеева разводы в подобных случаях заканчивались скоропостижной смертью одного из «супругов», а несчастный вдовец, откупившись от родственников, становился единоличным хозяином.

Когда и откуда в голову пришла мысль о разводе-разделе, Кэнчээри не знал. Возможно, ангел-хранитель на ухо нашептал, что не все так гладко и красиво за фасадом французской звезды. Верочка растолковала «убогому» братцу, что «л’Этуаль» переводится как «звезда», она же, поняв, чем занимается Эгинеев, обозвала его «рефлексирующим идиотом» и «завистником, который пытается вывалять в грязи уважаемого человека».

Аронов, стало быть, уважаемый. Может оно и так, может права Верочка, и именно зависть не дает Эгинееву покоя, заставляя копаться в навозной куче великосветских сплетен. Кому нужно его копание, если дело о смерти Сумочкина закрыто «за отсутствием состава преступления», если свободное время можно потратить с куда большей пользой, дел-то, настоящих, невыдуманных, не притянутых за уши, хватает, начиная с размена квартиры и заканчивая подготовкой к Верочкиной свадьбе.

Эгинеев и самому себе боялся признаться, насколько сильно задела его та встреча. Не труп в ванной, не бокал с остатками шампанского, не хмурая и прямолинейная Революция Олеговна, не хныкающая Леля, а именно Николас Аронов с его домом, домоправительницей и «Бентли» в гараже.

Теперь Кэнчээри знал, что у Великого и Прекрасного в гараже стоит именно «Бентли» тысяча девятьсот тридцать четвертого года выпуска, стоимостью… Насчет стоимости версии расходились, но однозначно, машина стоила больше чем целый выводок стандартных «Мерседесов». К слову, «Мерседес» тоже имелся, ибо раритетный «Бентли» Аронов любил, берег и крайне редко выводил из гаража.

Наверное, если бы кто-то заглянул в душу, ну или хотя бы в мысли капитана Эгинеева, этот некто был бы изрядно удивлен той жадностью, с которой Кэнчээри Ивакович копался в чужой жизни. Иногда ему было стыдно, но гораздо чаще – интересно, он чувствовал себя ученым, что вот-вот приблизится к разгадке величайшей тайны, или, если быть точнее, ответит на самый главный вопрос жизни. Как получилось, что Аронов стал Ароновым.

Дом, деньги, авто – это следствие, но следствие чего? Почему у одних получается разбогатеть на своем таланте, а у других нет? Почему картину одних продают с аукциона «Сотби», а другие всю жизнь торчат на Арбате. В таланте ли дело? В удаче? В умении работать? Или в чем-то совершенно другом, неком знаке судьбы, предопределении, которое выделяет одного человека в ущерб прочим. Аронов своего рода классический пример талантливого человека, который сумел воспользоваться собственным талантом.

Порой Эгинеев тайно мечтал, что когда-нибудь… не скоро, когда уйдет на пенсию, уедет на дачу, где засеет все ненавистные грядки с помидорами травой, отремонтирует причал на местном озерце, будет рыбачить и … писать книгу. Не про себя, не про Аронова, а про людей в целом, про то, какими они бывают, чего хотят, к чему стремятся, и что из этого получается. Собственная мечта казалась слегка наивной и даже глуповатой, но Эгинееву нравилась.

Приятно мечтать о значимом.

Верочкина свадьба отгремела, отгуляла, пронеслась всполошенной стаей полупьяных родственников, бело-розовым платьем, кислым шампанским да веселыми криками «Горько». Весело гуляли, два дня, хотя Верочка осталась недовольна. Ей хотелось скромного, с претензией на элегантность и аристократизм вечера, а вышло иначе. У жениха имелось большое количество родственников, а у родственников собственные представления относительно «правильной свадьбы».

В общем, злость за сорванные планы – Верочка терпеть не могла, когда что-то шло не так, как ей бы хотелось – она вымещала на Эгинееве. Ну а на ком же еще, новых родственников любить положено, а Эгинеев до сих пор не нашел вариант размена квартиры.

Говоря по правде, Эгинеев давно уже не искал вариантов – чересчур нереальным оказалось разменять их квартиру на две да без доплаты, да чтобы новые находились в хороших районах – во всяком случае Верочкина, да чтобы дома не старые, чтобы ни с канализацией, ни с водопроводом проблем не было, чтобы этаж не ниже третьего и не выше шестого, чтобы… Количество Верочкиных «чтобы» зашкаливало, и Эгинеев трусливо понадеялся, что после свадьбы квартирные проблемы лягут на плечи новоявленного супруга, но Верочка решила проблему иначе, и в квартире появился еще один жилец.

Сергей Николаевич Выхляев – ах, зовите меня просто Серж, мы же с вами теперь родственники – работал менеджером в довольно известной японской фирме, в душе был художником, о людях ценил по тому факту, читали ли они Мураками, а также обожал жареные котлеты и запихивал грязные носки под диван. Не очень-то вежливо, особенно учитывая, что на диване приходилось спать Эгинееву.

Заниматься разменом квартиры Серж не собирался, равно как и увозить молодую супругу к себе. Квартира-то у Сержа имелась, но по словам последнего, была прочно оккупирована родителями.

– Жить нужно отдельно! – Заявил Серж, водружая на стол свой ноутбук. Верочкиным журналом пришлось перекочевать на кухню, а любимые нарды Эгинеев вообще вынужден был убрать в шкаф. Не ссорится же с родственником из-за пустяков.

Зато ноутбук Сержа открыл новые возможности. В Интернете обнаружилось такое количество информации о Аронове, что Кэнчээри даже слегка растерялся. А потом ничего, освоился.

Досье на Аронова росло, но ясности не прибавлялось. С компаньоном его дело обстояло еще туманнее, про Лехина писали мало, как-то неохотно, словно отдавали дань вежливости, дескать, имеется такой, работает в «л’Этуали», дела ведет, но на этом все. Верочка объяснила, что такая предвзятость – не предвзятость вовсе, а Лехин просто редко на публике появляется, в презентациях-выставках-проектах всяких не участвует, в скандальные истории не влипает, а сидит себе тихо и деньги считает. Скучное занятие, скучный человек. У него даже кличка скучная: Банкир.

Больше всего Эгинеева интересовали два момента: во-первых, так ли все гладко в чертовой «л’Этуали», как говорила Верочка. Во-вторых, откуда они взялись, такие дружные и талантливые.

Ответ на первый вопрос Кэнчээри обнаружил быстро. Обнаружил благодаря наглому ноутбуку, оккупировавшему стол, и всемирной паутине, вернее всемирной барахолке, как любил выражаться Серж, подчеркивая свое презрительное отношении к Интернету и сплетням, в нем витающим.

Зато именно в Интернете нашлась статья двухгодичной давности, в которой говорилось о предполагаемом разделе «русской империи красоты». Империи… тоже взяли себе моду. Колбасное королевство, шоколадное княжество, кофейный барон и маркиз пивных бутылок. А тут целая империя, причем сразу с двумя императорами, которые жили-дружили не тужили, и вдруг надумали разойтись. «По причине разных взглядов на политику компании». Какое симпатичное, обтекаемое выражение.

Выражение выражением, но ссора и дележ сопровождались пространными комментариями репортера, из которых следовало, что оный дележ ну совершенно невыгоден ни одной из сторон. Империя Аронова убыточна по определению – шик требовал постоянных вливаний извне – а магазины готовой одежды Лехина, лишившись магического очарования имени Ник-Ника, в скором времени утонули бы в море конкурентов. Тот же репортер глубокомысленно заявлял, что причина для ссоры двух столь серьезных бизнесменов должна быть уважительной. Очень-очень уважительной, ибо господа Аронов и Лехин отдавали отчет о последствиях раздела и даже хотели продать «л’Этуаль» целиком, но – о печаль – не нашлось подходящего покупателя.

А потом разговоры о ссоре, разделе и прочих планах вдруг утихли, словно их никогда и не было. А может, и вправду не было? Верочка, к которой Эгинеев обратился за консультацией, обозвала статью «очередным рекламным трюком, причем откровенно дешевым».

Верочка же посоветовала заняться разделом квартиры, а Аронова оставить в покое.

Он – звезда, а капитану Эгинееву до очередной звезды еще жить и жить.

Химера

Сегодня особый день, точнее вечер, а еще точнее глубокая ночь. Ник-Ник сказал, что все приличные мероприятия начинаются поздно, но я и не предполагала, что настолько поздно. Как не предполагала, что мне и в самом деле придется участвовать в этих мероприятиях!

Пускай всего-навсего в одном, но для меня и одного много.

Много… Мне страшно. С утра, с того самого момента, когда Аронов «обрадовал» меня известием о предстоящем дебюте – какое смешное, старомодное слово, отливающее скромным блеском речного жемчуга, ароматом свечей и томными взорами юных красавиц, мне это слово совершенно не подходило, какая из меня дебютанка? Но Аронов сказал… Он сказал, что сегодня я сопровождаю его царственную особу… черт, забыла куда. Да я имя свое со страху забыла.

В час пополудни по мою душу явился Лехин. Для начала долго нудел о дурацком замысле, который непременно провалится, потом заставил расписаться в десятке бумаг, после чего велел собираться. Можно подумать, что у меня было чего собирать.

В особняке Ник-Ника царил покой, будто бы ничего такого и не происходило. В принципе, ничего такого и не происходило, для Аронова, небось, выход в свет – дело привычное, а я… а кому какое дело до того, что испытываю я? Никому и никакого.

Ник-Ник, осмотрев меня придирчивым взглядом, велел подниматься в кабинет и сидеть там. Эльвира в виде исключения пребывавшая в хорошем настроении, притащила чай и бутерброды с колбасой и даже поинтересовалась моим самочувствием. Мое отдельное проживание благотворнейшим образом сказалось на градусе наших с Эльвирой отношений.

– Сколько можно есть? – Ник-Ника переполняла энергия, он был готов к свершениям и подвигам, и от меня требовал того же. – Так, милая моя, это все напотом, а сейчас займемся… господи, как ты умудрилась настолько запустить себя. Эти волосы… они никуда не годятся! А если так?

Аронов больно дернул волосы вверх, заставляя меня задрать голову.

– Нет. Теперь так? Или так? А может так?

Он взбивал волосы в один большой колтун, поворачивал его с одной стороны в другую, сминал, раздирал щеткой, нимало не беспокоясь о том, что делает мне больно, скручивал жгут, снова взбивал… Мне оставалось лишь сцепить зубы и молча терпеть.

– Никуда не годится.

Ник-Ник оставил мою шевелюру в покое и теперь думал, процесс проходил активно, сопровождаясь расхаживанием из одного угла кабинета в другой, размахиванием руками и неясным бормотанием. Приговор прозвучал минут через десять – я только-только успела пригладить вздыбленные волосы руками.

– Нужно менять цвет.

– Зачем? – Природный окрас мне не то, чтобы нравился, но вполне устраивал: интенсивная шатенка с приятным медовым отливом, довольно яркая, но вместе с тем без вульгарной рыжины. А тут перекрасится. В блондинку. Или в брюнетку. Быть брюнеткой не столь противно, блондинки же у меня прочно ассоциировались с карамелью, розовыми трусиками-стринг и темными корнями, которые нужно закрашивать каждую неделю.

Плохо же я знала Ник-Ника.

Блондинка, брюнетка, рыжая – все это слишком просто, а значит слишком вульгарно для Аронова, и в результате трехчасовых мучений – мучились я и блондинистый парень с пирсингом в нижней губе, отзывавшийся на кличку Люка – мои волосы приобрели неповторимый темно-лиловый цвет.

– Благородный аметист, – заявил Ник-Ник, вполне удовлетворенный результатом, по мне же аметистом и не пахло. Чернослив, перезревший сладкий чернослив с тонкой беловатой дымкой, которая легко стирается пальцами, и плотной кожурой.

Мама сушила чернослив, прятала темные скукоженные кусочки в полотняный мешок и выдавала зимой по две штучки в день. Это было самое замечательное лакомство.

Теперь у меня волосы цвета чернослива.

Хорошее начало.

Творец

Сегодня Особый Вечер.

Девятый по счету Особый Вечер. И дело не в предстоящем дебюте – дебют формальность, еще ни разу никто из людей не посмел усомниться в гениальности Аронова – дело в нем самом. Одно дело доказывать гениальность другим, и другое – себе самому. Себя не обманешь.

Особенно Ник-Ник любил ускользающие сквозь пальцы минуты, когда до финала – той самой заветной черты, когда из неприглядной куколки вылупится редкостной красоты бабочка – рукой подать. Один штрих… еще один и еще… мелкие, незаметные взгляду большинства людей детали, казалось бы незначительные, но без них не обойтись. Именно детали придают образу полноту и достоверность, и вместе с тем легкость и фантастичность…

А девочка хороша. Пожалуй, начало проекта можно считать удачным… Да, давно у него не получалось ничего столь вызывающего. Тень их теней, демон тьмы и ангел смерти.

Ангел, ангел… чересчур избито, имя нужно выбрать… необычное. Такое же сладостно-темное, как она сама, пусть манит, дразнит, но не позволяет приблизиться. Обычные не подойдут. Необычные, впрочем, тоже. Ник-Ник задумался. Имя – суть Проекта, в данном случае в основе лежит красота темного мира, значит…

Горгулья? Нет, длинно и горбато, с горгульями прочно ассоциируется собор Парижской Богоматери, мрачное средневековье и крылатые твари на карнизах готических зданий.

Тень? Тоже не то, просто, близко, доступно, тень – отражение предмета, а Оксана существует сама по себе. Ну, во всяком случае остальным должно казаться, что она самостоятельна.

Горгулья, виверна, ехидна, химера… Химера? Химера! Та, о которой никто ничего не знает, миф из мифов, создание чудесное, уродливое и прекрасное одновременно. Ник-Ник заурчал от удовольствия. Правильное имя породила целую кучу образов, оно требовало гладкого шелка, шагреневой кожи, кружева, жемчуга, серебряной пыли, требовало жизни.

Очень самостоятельное имя.

Леди Химера.

Это будет один из самых великолепных его проектов. Это будет триумф.

Леди Химера…